Представляем вниманию наших читателей перевод рассказа из раннего литературного творчества популярного современного автора Сюэ Мо «Старик Синьцзян» (雪漠 «新疆爷»). Сюэ Мо — это псевдоним Чэн Кайхуна (陈开红), родившегося в 1963 году в провинции Ганьсу. Молодой и талантливый, Кайхун, публикуя немногочисленные, но качественные произведения, получал одобрение одной организации за другой, становясь поочерёдно членом союза писателей города, провинции, председателем комитета культуры и искусства провинции. Его рассказ «Старик Синьцзян» был переведён на английский язык известной переводчицей Ники Харман (Nicky Harman), а также опубликован в 2012 году в «The Guardian» как «одно из пяти выдающихся литературных произведений этого жанра современного Китая». Что ж, а вот и текст русскоязычного перевода:

Старик Синьцзян начал собирать свои товары. Было еще рано, и мутное солнце цвета молочного льда только-только начинало свой путь на Запад. Холодный ветер вздымал желтую пыль и опавшие листья, пахло глубокой осенью. Старик упаковал фрукты и принялся за куриные яйца. В своей торговле он обходился двумя корзинами и двумя кусками картона. На одном из них выставлялись на продажу яйца, на другом груши – мягкие, с тонкой кожицей и сладким прохладным соком, который полезен при кашле. Больше не было ничего. Такие товары легко паковать и распаковывать. Груши он скупал оптом, по 4 цзяо за полкило, и продавал за 4 цзяо и 5 фэней. Яйца покупал по 2 цзяо за штуку, а продавал за 2 цзяо и 2 фэня. Хорошим заработком это не назовешь, но на еду хватало.

РЕКЛАМА

Медиакит и ценыНативная рекламаСвязаться

Собрав продукты, старик повесил корзины на шест и отправился в восточную часть деревни. Он был высок и худ, и его длинная тень ползла за ним словно гигантская многоножка. Люди на улице глазели на него, кто-то спросил:

— Эй, Синьцзян, ты куда?.

— К ней, — ответил он. Человек, задавший вопрос, не стал выяснять кто эта «она», а вместо этого снова спросил:

— Деньги несешь?

— Да.

— А за денежки-то, небось, кое-чего перепадет, а? — сказал кто-то еще, и все засмеялись. Старик смутился и собрался, было, обойти компанию стороной, однако несколько человек окружили его, — Ну, перепадет ведь?

Старик Синьцзян криво улыбнулся, поставил корзины на землю и размял поясницу.

— Не говорите глупостей, — сказал он, — я же совсем старый.

Все снова рассмеялись, а один сказал:

— Ну и что, что старый! Если агрегат не желает работать, можно же руками помочь! Немножко пощупает тебя и порядок!

Старик Синьцзян не смог больше слушать, молча поднял шест с корзинами и зашагал прочь, подпрыгивая на ходу, словно заяц. Все смеялись ему вслед.

Синьцзян шел быстро, но ноги у него были слабые, и он спотыкался на каждом шагу. Через некоторое время он снова остановился, поставил корзины на землю и помассировал поясницу. Тут к нему подошел какой-то ребенок и тоже спросил:

— Дедушка Синьцзян, ты куда идешь?

Старик улыбнулся, отчего лицо его сразу помолодело. Вместо ответа он достал из корзины несколько груш и сказал:

— На, малыш, поешь дедушкиных фруктов, — ребенок взял грушу и начал есть, периодически слизывая сок с пальцев. Старик Синьцзян, улыбаясь во весь рот, смотрел на малыша и невольно двигал губами, словно это он ест грушу, а не дитя.

-Малыш, ты почему опять ешь дедушкины груши! — сказал мужчина с красным лицом, — Дедушка Синьцзян, не приучайте детей к этому, один возьмет, второй возьмет, а вам ничего и не останется! Откуда же тогда деньгам взяться?

— Ничего, ничего, — засмеялся Синьцзян, — Я стар, живу один, мне всего и нужно, что две одежки на год, да поесть пару раз за день. Что жизнь дает, то и беру. Ладно, мне пора идти дальше.

— Зайдите к нам, отдохните?

— Нет, нет, я пойду.

 

«Она» жила в старом доме, со стен которого кусками отваливалась штукатурка, из-за чего дом напоминал больного псориазом. Когда он пришел, она засыпала яму, вся в пыли с головы до ног. Увидев его, она положила лопату, отряхнула пыль с одежды и сказала: «Пришел».

«Пришел», сказал Синьцзян, и вошел в дом. Там было темно, бумажные окна не пропускали достаточно света. На лежанке сидел и курил трубку пожилой мужчина с красными глазами. Он зажигал конопляные стебли от огня масляной лампы, набивал их в трубку и курил, выпуская дым из ноздрей. Увидев старика Синьцзяна, он слегка подвинулся на своей лежанке и тоже сказал: «Пришел». Синьцзян повторил его приветствие и присел на скамейку, став неподвижным как камень.

— В этом году урожай опять плохой, — сказал красноглазый.

— Да, плохой, — эхом отозвался старик Синьцзян.

— Что же будет в следующем году?

— Да уж, что же будет?

— Так и живем…

— Так и живем.

Она зашла, все еще отряхиваясь, и спросила Синьцзяна, не холодно ли ему. Старик ответил, что все в порядке. Женщина сказала, что надо бы ему носить теплую куртку, и старик согласился, что надо. Она сказала, что и постельное белье надо бы постирать, старик и с этим согласился. Она сказала, что завтра будет копать овощи, а послезавтра постирает. Старик был не против.

Красноглазый сказал:

— Постирай завтра, я сам выкопаю овощи. Чертова погода непредсказуема — меняется, как ей вздумается.

— Значит завтра, — сказала женщина.

Старик Синьцзян поднялся и достал несколько купюр.

— Это всё, что есть, в последние дни покупателей мало было. Возьмите, купите себе одежды! — он положил деньги на лежанку и сказал, — Я пойду.

— Поешь с нами, я сейчас сварю лапшу, — сказала женщина.

— Нет, нет, — ответил старик, — Я пойду, сделаю укол — простыл, кажется.

— Нужно носить теплую куртку.

— Да, нужно, — сказал старик, поднял корзины и вышел. Никто его не провожал.

В комнате было жарко, а теперь, когда он вышел на холод, в носу у него засвербило, и он оглушительно чихнул. «И правда, нужно укол сделать, только помянул простуду, и вот она», подумал старик. «Болею я вообще-то мало, в этом году совсем не болел. А теперь заболел, ну и что ж, ничего страшного в этом нет», подумал старик Синьцзян и снова чихнул.

 

Посетителей у доктора Вана было мало: двое мужчин и ребенок. Синьцзян дал ребенку грушу и сел ждать. Мужчины сначала молча смотрели, как ребенок ест, а потом взяли и себе по груше.

— Ешьте, ешьте, — сказал Синьцзян, — мягкие груши помогают от жара!

Когда настала его очередь, старик вошел к доктору и попросил поставить ему укол пенициллина — других лекарств он не знал.

Доктор Ван усмехнулся и сказал:

— Если заболел, надо отдыхать, а ты по женщинам шляешься. Смотри, израсходуешь всю энергию Ян!

Старик покраснел.

— Да что же и вы тоже ерунду говорите, доктор Ван? Вы же образованный человек, не деревенщина какая-нибудь!

— Неужто не было ничего?

— Ну конечно, как бы я мог! Она замужняя женщина, это неправильно! — у старика от волнения даже нос покрылся капельками пота, — Человек должен быть честным, это главное.

Доктор Ван, щупавший пульс старика, посмотрел на него:

— Но ведь раньше она была твоей женой. Если бы ты переспал с ней, ничего страшного бы не случилось.

— Раньше… раньше…, — забормотал старик, и лицо его побледнело.

— Сколько тебе было, когда тебя забрали в армию?

— Двадцать.

— Правда, что это было на следующий день после свадьбы?

— Да.

— И ты действительно дошел пешком из Синьцзяна?

— Да.

Старику не хотелось об этом говорить. Ему задавали эти вопросы тысячу раз, и он устал от них. Всем эта история давно известна, но все продолжают спрашивать. Было ли ему в тот год двадцать или чуть меньше, он не помнил точно, слишком давно это было, словно во сне. Помнил только, что Синьцзян был далеко; людей, таких же как он, было много. Его буквально вытащили из постели и отправили служить. Они шли и шли, казалось, несколько лет. Когда прибыли в Синьцзян, он и не рассмотрел, что это за город, а только думал о жене. Лицо ее уже позабыл, но все время тосковал о ней.

Потому и сбежал. Первые несколько побегов не удались, его догнали и избили до полусмерти. На пятый раз получилось. Сколько он добирался до дома? Кто знает. Он шел днем, шел ночью, в сознании и в полубреду. Шел ли он месяц или год, неизвестно, да и какая разница? Когда он вернулся, оказалось, что его жена вышла замуж. Его старший брат продал ее другому мужчине, потому что не мог ее содержать. И потому что думал, что его брат мертв. Что ж продал и продал. Денег выкупить жену обратно у Синьцзяна не было, и так всё и осталось. Тот мужчина был зажиточный, жена и пошла с ним, чтобы не нуждаться, ну что ж, значит так. О чем тут говорить? Но люди всё спрашивали и спрашивали его об этом без конца.

Доктор Ван взял шприц, чтобы сделать кожную пробу.

— Да не нужно, ставьте так, — сказал старик, — старая кожа, старые кости, что мне сделает этот пенициллин?

Но доктор сказал, что так не полагается, и старику пришлось подчиниться.

— Вот ведь несправедливо все-таки с тобой жизнь обошлась: взял в жены девушку и успел провести с ней всего одну ночь, — сказал доктор Ван.

Старик усмехнулся про себя и подумал: «Да и одной не успел, у нее тогда как раз начались месячные».

— Злишься, небось, на брата своего?

— Что было, то было, к чему злиться?

— А почему снова не женился?

— Да на ком?

Старик, прищурившись, смотрел на небо за окном, на деревья под этим небом и на желтые листья, гонимые осенним ветром. Его лицо казалось маской вырезанной из дерева, словно всё, что он говорил сейчас, не имело к нему никакого отношения.

Доктор посмотрел на его руку и приказал снимать штаны. Старик снял штаны, обнажив тощие ягодицы, и сказал:

— Только ставьте туда, где мясо есть, а то в прошлый раз попали в кость, болело потом несколько дней.

Доктор усмехнулся:

— Да где у тебя мясо взять, кожа да кости! Нужно есть побольше, а не раздавать всё кому попало. Она теперь чужая жена, зачем тебе о ней заботиться?

Старик ничего не ответил.

— К тому же, с этим делом слишком усердствовать вредно для организма.

— Ах, снова вы за своё, а еще образованный человек…

Доктор усмехнулся и поставил укол. Старик сказал, что в этот раз доктор хорошо поставил, почти не больно. Доктор снова усмехнулся, хлопнул старика по заднице, словно ветеринар — больную лошадь и сказал:

— Поднимайся, только не проткни мне кушетку своими старыми острыми костями.

— Ой, вот теперь больно, — охнул старик, получив шлепок.

— Ну, ты прям как колокол в храме, чуть тронешь — зазвенит!

 

Старик вернулся домой и поставил корзины на пол. Они стали значительно легче. Он, было, почувствовал досаду оттого, что снова почти ничего не заработал за день, но тут же встряхнулся и выбросил эти мысли из головы. Что есть, то есть.

Домик у него был небольшой: глиняная печка, лежанка, да узкое окно с пожелтевшей бумагой. Стены и стропила были черным от копоти, в комнате царил полумрак. Темнота — это хорошо. Ему не нравилось, когда слишком светло. Только в темноте чувствуешь себя дома. Стоит закрыть дверь, и всё постороннее оказывается на улице, а он остается один в своем доме. В такие моменты теплое чувство наполняет его. Дом и вправду вещь замечательная: от ветра защитит, от дождя укроет, и в нем нет людей, задающих свои бесстыдные вопросы. Он боялся этих вопросов. За все эти годы он упрятал воспоминания глубоко в себя, а их вопросы заставляли его снова всё вспоминать и бередили сердце.

Старик Синьцзян разжег огонь в печке, вымыл ямс и принялся резать его на разделочной доске. Ямс хороший, чуть-чуть поваришь его, и он становится мягким — легко проглотить. Другую пищу старик есть не мог: зубы у него давно выпали, да и пищеварение было ни к черту. Он нарезал ямс потолще, чтобы он быстрее смягчился и чтобы палочками было удобнее брать. Руки у него не дрожали, но былой проворности в движениях уже давно не стало.

Разделочная доска из фруктового дерева была размером всего в 5 цуней в поперечнике. Он пользовался ей десятки лет и привык к ней. Хорошая вещь фруктовое дерево: сколько его ни режь, даже следов почти не остается. Плотник Чэнь как-то предложил ему выстрогать новую доску. Зачем ему новая доска? Он пользовался этой доской многие годы. Другие люди постоянно меняют разделочные доски, а у него всегда была только одна. А фруктовое дерево и впрямь отличная штука: столько лет пользовался, а доска разве что стала чуть потоньше. Это тоже хорошо – весить стала меньше, а то все-таки тяжеловата была, несмотря на свой размер. Старый он стал, теперь чем вещь легче, тем лучше.

Закончив резать ямс, он заглянул в печь. Глиняные печки удобные, разгораются быстро. Он поставил на печь котелок, потом обмотал концы палочек для еды тканью, обмакнул их в масло и смазал дно котелка. По дому тут же распространился вкусный запах. Это было кунжутное масло, оно пахло гораздо лучше рапсового. Хотя, когда не было кунжутного, запах рапсового масла тоже был хорош. А когда рапсового масла не было, можно было и совсем без масла обойтись. И без него неплохо. Только, помнится, во время голода в 60-х годах не было ни масла, ни ямса, ни какой-либо другой еды. Тогда приходилось питаться сорной травой. Но зато он выжил. Сколько людей тогда умерло от голода, а он выжил. Выкарабкался, даже не заболев после этого серьезно. Хорошо. Какая ни есть, а все-таки жизнь.

 

В комнате было тихо, только он сам бормотал иногда себе под нос. Очень приятно было слушать, как ямс варится в котле. Этот звук нравился ему гораздо больше женских голосов, поющих песни из деревенских репродукторов. Конечно, и те песни были ничего. Но старик Синьцзян обожал простонародные циньские арии провинции Шэньси, которые поются высоко и с надрывом. У него не было радио, и он не слышал эти песни уже многие годы. Но и шкворчание ямса в котле тоже звучало для него как музыка. Жаль только, что долго не послушаешь, надо было воду наливать.

Воду он держал в небольшом кувшине. В этом кувшине раньше хранили соевый соус на продажу, а когда соус закончился, старик Синьцзян выменял у продавца этот кувшин на десяток яиц. Кувшину тоже уже было много лет. Будь кувшин обычным человеком, у него к этому времени уже была бы куча детей и внуков. Но этот кувшин был не такой, он был как Синьцзян – состарился, но так и не произвел на свет ни одного маленького кувшинчика.

Горло у кувшина было узкое и черное от соуса, сам он тоже был небольшой — воды в него помещалось всего три ведерка, которые старик носил из озера. Ему этого было достаточно, воды хватало на 3 дня. Человеку в старости и пищи и еды требуется меньше. В молодости ему бы этого кувшина только на день и хватило. Синьцзян так однажды и понял, что постарел – заметил, что воды стал пить меньше.

Ему вдруг припомнилась строчка из одной циньской оперы: «За 18 лет состарилась моя Ван Баочуань». «К чему бояться старости?», — подумал он. Ведь ты прожил жизнь, а не кто-то вдруг обманом сделал тебя старым. Никто в этом не виноват. Конечно, кажется, что жизнь прошла мгновенно, словно вспышка. Ну, так и что ж. Жил-жил и состарился, как и все остальные.

Старик Синьцзян зачерпнул себе чашку воды. На один прием пищи ему этого хватало. Чашка всё время плавала в кувшине, беззаботно покачиваясь на поверхности воды. Этой чашкой он тоже пользовался десятки лет. У чашки не было ручки: как-то он поставил ее на печь, чтобы вскипятить воду, и котёнок с белым носом опрокинул ее и разбил. Зато только этой чашкой без ручки можно было залезть в горло кувшина, чтобы набрать воду – другая посуда туда просто не помещалась. В жизни вообще трудно бывает сказать точно, что лучше, а что хуже. Вот чашка – и с ручкой была хороша, и без ручки пригодилась.

К чашке была привязана деревянная палочка — это сделала одна девочка-школьница. Раньше, когда палочки не было, ему каждый раз приходилось держать чашку рукой, аккуратно просовывать ее в горло кувшина, набирать в нее воду, а потом так же аккуратно вытаскивать обратно. А потом как-то раз пришла эта девочка, сделала две маленькие дырочки по краям чашки, продела туда веревку, а к ней привязала палочку. С помощью этой палочки зачерпывать воду чашкой получалось очень быстро и ловко. Старику очень нравилось это нововведение, но и до него он был вполне доволен своей чашкой.

 

Вода в котелке начала закипать. Старик взял большую миску из светло-зеленого фарфора, прочную и тяжелую, такие сейчас уже не купишь на рынке. Прочные вещи много для чего годятся: из этой миски он ел, в ней же замешивал тесто. Старик положил в миску ложку муки, добавил воды, и слепил комок теста. Потом на доске раскатал тесто в блин и разрезал ножом на полосы, из которых получилась тонкая лапша.

Так он питался многие годы.

Со временем он перестал есть тяжелую пищу, от которой у него было несварение, и стал готовить легкую, жидкую пищу. С такой пищей он чувствовал себя хорошо. Чтобы было хорошо вообще не нужно много: например, хватит и скамейки, чтобы глядеть на звезды и луну, наблюдать, как старичок-солнце совершает свой ежедневный путь по небу, как появляются зеленые листья на деревьях, а потом желтеют и опадают. Никто не смог бы отнять всё это у старика Синьцзяна.

За окном сгущались сумерки. Темнело постепенно, еда у старика как раз успела сготовиться. Он взял чашку и сел с ней у порога. Сначала он предложил немного лапши духам, чтобы умилостивить их, а потом сам принялся за еду. Ел он смачно и звучно; над тарелкой и над его головой клубился пар. Рядом старик поставил еще одну миску с лапшой — ее он приготовил для друга. Как раз в этот момент прибежала собака, живущая у женщины на восточном краю деревни. Пёс подошел, бесшумно съел всё содержимое миски и посмотрел на старика, словно хотел ему что-то сказать. Для старика Синьцзяна это был самый любимый момент дня. В этот миг он, наконец, мог забыть обо всем: о себе, о собаке, о деревне, и обо всех ее жителях.

РЕКЛАМА

Медиакит и ценыНативная рекламаСвязаться

11
Оставить комментарий

avatar
8 Comment threads
3 Thread replies
0 Followers
 
Most reacted comment
Hottest comment thread
8 Comment authors
соловейЕлена БазановаNoneПолина СтруковаВалерий Банаев Recent comment authors
  Подписаться  
новые старые популярные
Уведомления на
Андрей Дерябин
Читатель

Вещь замечательная. Внимание китайских авторов к «маленьким людям» остается традиционным. А тут еще и этакая христианская по сути философия. Китайское нехристианское смирение вообще дает фору европейскому христианскому, хоть оно и как бы неосознанное. Перевод тоже не вызывает претензий. Только я не понял — он сделан с оригинала или с английского перевода?

Валерий Банаев
Читатель

Спасибо за комментарий! Перевод надо дорабатывать еще, но я рад, что вам понравился) Переводил я, разумеется, с китайского оригинала, тем более что в английском варианте опущены некоторые абзацы.

Андрей Дерябин
Читатель

«Так, их, так!» — это я про некоторые английские абзацы)) Позвольте полюбопытствовать — НГУ — это Новосибирск? И насколько вы продвинулись в переводе Сюэ Мо? Это я о количественных параметрах — на предмет возможного издания его сочинений в России?

Валерий Банаев
Читатель

НГУ — это Новосибирск, всё верно. Все свои «количественные продвижения» буду стараться публиковать здесь, пока что этот рассказ — всё что есть.

olga
Гость
olga

Прекрасный рассказ и прекрасный перевод! Спасибо за него!

Еркин
Гость
Еркин

Спасибо за проделанный труд! Видим только внешнее, но можем ли увидеть внутреннюю жизнь простых людей?… Каждый на своем месте и не претендует на большее! В этом много и даосского и конфуцианского …

Полина Струкова
Редактор

Отличный перевод, душевный. Я уже писала в комментариях в соцсетях, что лично мне атмосфера рассказа напоминает похмелье зимним утром. Когда ничего не нужно, всех любишь, с примесью безысходности. Ну, ничего не могу с собой поделать, такие ассоциации. Будут ли ещё переводы? У вас хорошо получается!
Пользуясь случаем хочется поинтересоваться, почему выбран именно этот рассказ? Как вы к нему пришли? (Предыстория?)

Валерий Банаев
Читатель

Спасибо за добрые слова! Переводить дальше планирую; основная сложность как раз заключается в поиске произведения, которое тебе самому понравится, которое захочется перевести. На этот рассказ я случайно наткнулся в той самой статье в «The Guardian», потом прочитал его в оригинале, и мне показалось, что многим он мог бы прийтись по душе.

None
Гость
None

Понравилось. Спасибо.

Елена Базанова
Гость
Елена Базанова

Чудесный перевод! Спасибо!

соловей
Гость
соловей

Спасибо. Прекрасное произведение. Прекрасный перевод.