Бродский в тени Дао
Публикуем очередную работу Владимира Бондаренко, известного критика и публициста, главного редактора газеты «День литературы» и нашего почётного автора. Владимир недавно гостил в Шанхае, читал лекции о русской литературе в Шанхайском университете и у меня предоставилась возможность познакомиться с ним лично. Спасибо Михаилу Дроздову за организацию встречи с этим удивительным человеком.
Когда-то , в период первого знакомства с Китаем, на западе любили сравнивать Китай с Древней Грецией. Влияние Древней Греции на всю европейскую культуру несомненно, пришла пора обращать свой взор на Восток, стремиться понять сокровенность древней китайской культуры. Уже без китайской эстетики мира нельзя понять не только сам Китай, но и нынешнюю планету. Китай развивался вне европейских цивилизаций, тем важнее понять его логику развития через его культуру и поэзию, ибо это и обогащение нашей отечественной мысли, эстетики, культуры. Одним из поэтических первопроходцев, обративших внимание на поэзию и философию Китая, был поэт Иосиф Бродский.
Китай, китайские мотивы, китайская культура в той или иной мере сопровождала его всю жизнь. Его детство прошло среди китайских диковинок. В юности он умудрился даже на какой-то момент , когда работал в экспедиции, оказаться на территории Китая. В конце жизни он обратился к китайским переводам. Он знал, ценил и любил «Дао дэ цзин». И понимал свой жизненный путь, как свое Дао ,которое надо пройти до конца самому. Впрочем, попробуем разобрать всё по отдельности.
1. Трофейное
С детства он был погружен в восточный мир. Его отец , Александр Иванович Бродский, военный фотокорреспондент флота, офицер, после окончания войны с Германией был направлен на несколько лет на службу в Китай, откуда позже привез немало удивительных для ребенка вещей. Как пишет Иосиф Бродский в своем очерке «Полторы комнаты»: « Хотя, его прикомандировали к флоту, война началась для него в 1940 году в Финляндии, а закончилась в 1948 году в Китае, куда он был послан с группой военных советников содействовать притязаниям Мао и откуда прибыли те фарфоровые рыбаки под мухой и сервизы, что мать хотела подарить мне, когда я женюсь». По жизни с самого детства и до последних дней его сопровождала изумительная китайская джонка, из отцовских трофеев, она и сейчас украшает в Петербурге музей Иосифа Бродского. И, может быть, смотря с детства на эту джонку, он грезил морскими путешествиями, представлял себя на её палубе, за штурвалом, или на капитанском мостике. Отсюда и стихи о море, о кораблях, о бутылках, брошенных одинокими “робинзонами”.
Я честно плыл, но попался риф, И он насквозь пропорол мне бок…Или же:
Айсберги тихо плывут на Юг. Гюйс шелестит на ветру. Мыши беззвучно бегут на ют, И . булькая, море бежит в дыру…Вся его жизнь – это «Одиссея капитана Иосифа». С пробоинами, со штормами и цунами, с мечтой о далекой возлюбленной. И трофейная джонка всегда напоминала ему об этом.
Это была памятная для маленького Иосифа бронзовая модель парусного китайского судна, джонка, привезенная Александром Ивановичем. Я давно выискиваю подобную по размерам в лавках Китая, пока не попадается.
С Китаем связан и его знаменитый чемодан, с которым он уехал из Советского Союза. Чемодан, ставший нынче частью питерского памятника Иосифу Бродскому. Думаю, скульптор не догадывался, что этот кожаный вместительный чемодан тоже из китайских трофеев Александра Ивановича.
Таким образом, китайские трофеи сопровождали всю молодость молодого Иосифа, в чем он признается и в своих заметках «Полторы комнаты». «В каких бы там военных играх в Китае он ни был замешан, наша маленькая кладовка, наши буфеты и стены сильно выгадали от этого. Все предметы искусства, их украсившие, были китайского происхождения: рисунки тушью, мечи самураев, небольшие шелковые экраны. Подвыпившие рыбаки остались последними от оживленного многолюдья фарфоровых фигурок, куколок и пингвинов в шляпах, которые исчезали постепенно – жертвы неловких жестов или необходимости подарков ко дню рождения разным родственникам. От мечей тоже пришлось отказаться в пользу государственной коллекции как от потенциального оружия, хранение которого рядовым гражданам было запрещено. Подумать только ! – разумная предусмотрительность – ввиду последующих милицейских вторжений , навлеченных мной на полторы комнаты. Что касается фарфоровых сервизов, потрясающе изысканных на мой неискушенный взгляд, - мать и слышать не хотела о том, чтобы хоть одно изящное блюдечко украсило наш стол. «Они не для растяп, - терпеливо объясняла она нам, - а вы растяпы. Вы очень неуклюжие растяпы…»…»
Питерские бродсковеды и краеведы при желании и сейчас очевидно смогут разыскать сданные в милицию под расписку Александром Бродским мечи самураев.
Хорошо, хоть китайская джонка и знаменитый кожаный чемодан сохранились.
Сидящим на этом чемодане в аэропорту «Пулково» в день отъезда 4 июня 1972 года его сфотографировал Михаил Мильчик.
Для маленького Иосифа день возвращения отца из Китая запомнился на всю жизнь. « Я помню темный, промозглый ноябрьский вечер 1948 года… В тот вечер отец вернулся из Китая. Помню звонок в дверь и как мы с матерью бросаемся к выходу на тускло освещенную лестничную клетку, вдруг потемневшую от морских кителей: отец, его друг капитан Ф.М. и с ними несколько военных, вносящих в коридор три огромных деревянных ящика с китайским уловом, разукрашенных с боков гигантскими, похожими на осьминогов иероглифами. Затем мы с капитаном Ф.М. сидим за столом и, пока отец распаковывает ящики, мать, в желто-розовом крепдешиновом платье , на высоких каблуках, всплескивает руками… и капитан Ф.М. , высокий и стройный, в незастегнутом темно-синем кителе, наливает себе из графина рюмочку, подмигивая мне, как взрослому. Ремни с якорями на пряжках и парабеллумы в кобурах лежат на подоконнике, мать ахает при виде кимоно…»
Тогда и зародилась у Иосифа Бродского его тайная любовь к Востоку. Тайная любовь к морю и морским путешествиям. Тайная любовь к военным. Тайная любовь к державности. С перебором, конечно, но сказано Бродским: « За вычетом литературы… и , возможно, архитектуры своей бывшей столицы, единственное, чем может гордиться Россия, это историей отечественного флота… По сей день я полагаю, что столица только выиграла бы, имей она символом нации не ту двуглавую подлую птицу или полумасонский серп и молот , а флаг русского флота – наш славный , поистине прекрасный Андреевский флаг: косой синий крест на девственно белом фоне…».
Жаль, не стал Иосиф Бродский военным моряком, не прошел комиссию в училище подводников. Славный был бы морской поэт… И лихой подводник.
Кстати, Китаю обязан Иосиф Бродский в какой-то мере и своим писательством. Ибо, и пишущая машинка на русском языке – тоже была привезена отцом из Китая (очевидно, принадлежала выехавшим или вывезенным русским эмигрантам. Может быть, Арсению Несмелову? Или Валерию Перелешину?
2. Китайские мотивы
Не буду преувеличивать значение случайных упоминаний о тех или иных китайских безделушках в поэзии Иосифа Бродского, стихотворений о героях полуострова Ханко, обращений к Будде. В его многомерном пространстве точно также можно найти упоминания о Мексике или об экзотических африканских животных. Будем констатировать, что такие упоминания есть, пусть текстологи скрупулезно подсчитают все упоминания Китая, к примеру, в стихотворении , посвященном своей возлюбленной , художнице Марине Басмановой:
М. Б.Кимоно, китайские ширмы, китайские веера, шкатулки, фарфоровые статуэтки есть во всей русской поэзии, от Гумилева до Бродского, от Блока до Юрия Кузнецова. И вдруг в 1977 году появляются изумительные, проникновенные, лирические и исповедальные, исторические и философские стихи «Письма династии Минь». Я бы издал их с подробнейшими комментариями и иллюстрациями китайских художников эпохи Мин отдельной книжкой. Кстати, такую книжку можно издать и в Китае. Хотя Иосиф Бродский не раз перед чтением «Писем династии Минь» объяснял слушателям, что стихи не имеют отношения к китайским реалиям, и в них на самом деле чрезвычайно много личного, в то же время стихи наглядно доказывают прекрасное знание Иосифом Бродским китайской поэзии и китайской культуры. Историки и филологи обычно пишут о династии Мин без мягкого знака, но это всего лишь особенности личного восприятия китайского языка, и никак не говорят о незнании Бродским китайской истории. Он вполне мог перед публикацией стихов полистать книги ученых синологов. Осознанно не пожелал. Как говорил поэт слушателям: « Единственное, что нужно знать для лучшего понимания этого стихотворения, это то, что династия Минь [1368-1644. – Ред.] – это одна из самых жестоких династий в истории Китая». Вот с этим я бы поспорил. Скорее, при всей традиционной жесткости китайских властителей, эпоха Мин характеризуется расцветом культуры и прежде всего поэзии. Да и в стихах Бродского мы не видим какой-то изощренной жестокости эпохи. Как полагают специалисты, стихи написаны поэтом в традиционном древнекитайском жанре «цы». Это само по себе крайне интересно. Вряд ли многие известные русские поэты круга Бродского догадывались о существовании этого жанра. Согласно законам жанра «цы» , поэт пишет от имени женщины, чаще всего, какой-нибудь знаменитой фаворитки двора, которая находится в разлуке со своим влиятельным любовником и выражает свои чувства в песне-плаче. От кого он мог узнать такие подробности? Думаю, права китаистка Татьяна Аист, которая подробно , до мелочей, описывает встречи Иосифа Бродского с известным востоковедом, давним другом Борисом Вахтиным. По мнению Татьяны Аист, именно Борис Вахтин уговорил Бродского попробовать себя в переводах с китайского. « Борис Вахтин, востоковед, предлагает Иосифу сочинить перевод китайского любовного стихотворения по подстрочнику. Иосиф слушает подстрочник, несколько минут молчит, потом разражается невероятно длинными поющими строками. Суть и стиль такого перевода с китайского на русский поражают Вахтина до необыкновения. «Иосиф, так никто и никогда не переводил. До тебя все старались делать русские строчки очень короткими, потому что слова китайского языка русским ухом воспринимаются как необычайно короткие. Но вместе с тем , содержание одного иероглифа гораздо больше, чем содержание одного русского слова. Это различие между смысловой емкостью одного иероглифа и одного русского слова всегда было одной из самых мучительных проблем в переводе, а ты вот так разрешил… Запустил свою длиннющую классическую строку да , да и дело с концом…» …Дорогая, я вышел сегодня из дому поздно вечером подышать свежим воздухом, веющим с океана. Закат догорал в партере китайским веером, и туча клубилась, как крышка концертного фортепьяно…
Борис возвращается к разговору о переводах с китайского через год. «Слушай, — говорит он Бродскому, — ну сделай ты хоть несколько переводов. Если не сделаешь, все будут думать, что китайские стихи похожи на то, что Эйдлин о них придумал — без музыки, без рифмы, без метра, без ничего, по существу, один только голый подстрочник…»
По крайней мере, без влияния Вахтина, без понимания специфики китайской поэзии, у Бродского ничего бы не вышло с «Письмами династии Минь». Получилась бы некая северянинская экзотика, что для Иосифа Бродского было чуждо. Вахтинские разговоры как бы совмещались с его детскими мечтаниями о китайских странствиях, которые придумывались, в игре с джонкой или при разглядывании китайских гравюр. Конечно, были разговоры о восточной поэзии и с Анной Ахматовой, непревзойденной переводчицей корейской поэзии, вспоминались и гумилевское «Путешествие в Китай» и «Фарфоровый павильон», и соловьевская книга «Россия и Китай». Тогда же, в тот же вахтинский период, как рассказывает Татьяна Аист, Иосиф Бродский написал вольные переводы нескольких китайских поэтов. На слух Татьяна Аист запомнила одно:
Весна, я не хочу вставать и, птичьи метры в постели слушая, Я долго вспоминал, как прошлой ночью ветер бушевал, и лепестки оплакивал, упавшие от ветра.Это уже было соединение привычной длинной строфы Бродского с китайской саморазвивающейся строфой. Бродский легко и непринужденно отменил все штампованные короткие строфы утвержденных сверху официальных переводчиков, и предложил свой стиль. Или, как пишет Татьяна Аист : Иосиф Бродский предложил « заменить тот марширующий советский стиль, который нам, студентам восточного факультета Ленинградского универ¬ситета, предписывался в качестве образцового перевода с китайского. И я не могу сказать, что советские профессора, или точнее — русские профессора советского времени, были повинны в изобретении этой унифицированной неизменяющейся строфы. Нет, на самом деле изобретена она была Николаем Гумилевым в содружестве с академиком Василием Алексеевым. Но только я не думаю, что Алексеев и Гумилев, когда они эту новую строфу (основанную на принципах эквиметрии) изобретали, знали о том, как другими академиками, более позднего периода, она будет использована для того, чтобы не пропускать новые голоса в китайскую поэзию на русском…»
Дружил Иосиф Бродский еще в Питере и с ребятами из Института Востоковедения, одного из самых вольнодумных центров северной столицы. Там он познакомился с китайцем Цзяном, своим поклонником, который сказал ему : «Иосиф — Вы поэт гробарного значения». А потом добавил: « Как у вас там, Иосиф, ни страны ни костей не хочу выбирать… Вы, простите, Иосиф, но у меня с памятником в последнее время не очень хорошо…»… Потом нередко Бродский любил шутить над этим своим «памятником… гробарного значения».
Воспоминания Татьяны Аист о китайских увлечениях Иосифа Бродского были бы просто великолепны, если бы не ряд неточностей, которые сразу же вызывают сомнения и во многом другом. Воспоминания искренни, но предельно субъективны, хотя стихи и переводы, которые она приводит в своей статье « Иосиф Бродский – переводчик с китайского» крайне важны для понимания творчества Бродского, мешает лишь излишне личностной характер заметок, их субъективность, и некая непозволительная для ученого спешность. К примеру, почему она называет стихи Иосифа Бродского «Письма династии Тань»? Это ошибка или неточность? Если он так назвал их при чтении Татьяне, она должна была бы пояснить. Как она пояснила, что в варианте стихотворения, присланного ей Бродским, имеются разночтения с опубликованным вариантом. И почему она приводит только часть присланного стихотворения? Ведь любые авторские разночтения, которые весьма вероятны у каждого поэта, крайне интересны. Я сам слышал, к примеру, у себя на даче во Внуково от соседа по даче Юрия Кузнецова разные варианты его стихов. Все они ценны. Вот текст, опубликованный Татьяной Аист:
«Скоро тринадцать лет, как соловей из клетки вырвался и улетел. И, на ночь глядя, таблетки богдыхан запивает кровью проштрафившегося портного, откидывается на подушки и, включив заводного, погружается в сон, убаюканный ровной песней. Вот какие теперь мы празднуем в Поднебесной невеселые, нечетные годовщины. Специальное зеркало, разглаживающее морщины, каждый год дорожает. Наш маленький сад в упадке. Небо тоже исколото шпилями, как лопатки и затылок больного (которого только спину мы и видим ). И я иногда объясняю сыну богдыхана природу звезд, а он отпускает шутки. Это письмо от твоей, возлюбленный, .Дикой Утки писано тушью на рисовой тонкой бумаге, что дала мне императрица. Почему-то вокруг все больше бумаги, все меньше риса».Честно говоря, он ничем не отличается от опубликованного оригинала, значит, Татьяна имела в виду, говоря о разночтениях, лишь иной заголовок, так бы и сказала. Осмелюсь и я тогда уж высказать версию о причине разночтения. Настолько я знаю, Иосиф был веселым и часто остроумным человеком, передавая Татьяне свои новые стихи «Письма династии Минь», он вполне мог в любезность даме, в единственном экземпляре изменить заголовок на «Письма династии Тать» - имея в виду династию Татьян, Танюш и других Тань, в том числе и Татьяну Аист. Вот и всё разночтение. Скорее всего, так и было.
Стихотворение Иосифа Бродского написано как бы от лица возлюбленной гаремной красавицы Дикой Утки. Как и положено в жанре «цы» в начале стихотворения указывается точная дата прожитого времени (тринадцать лет как соловей улетел из клетки) . Его можно сравнить с временем вылета соловья Бродского из Советского Союза. Как пишет друг и исследователь творчества Бродского Лев Лосев : «Китайский исследователь творчества Бродского Лю Вэньфэй указал на сходство «Писем династии Минь» с легендой периода династии Минь о женщине, возлюбленного которой послали на строительство Великой Стены…»
Я хорошо знаю эту легенду о строителе, которого замуровали в Великую Стену, и которого долго искала его возлюбленная. Кроме самого факта разлуки женщины со своим возлюбленным , и упоминания о Стене во второй части стихотворения, никакого сходства в стихотворении Бродского я не вижу. Впрочем, надо прочитать всю статью Лю Вэньфэя целиком, может, Лев Лосев что-то не понял? Письмо пишет возлюбленная своему дальнему другу, одновременно одна из любимых наложниц богдыхана (иначе она бы не объясняла сыну богдыхана природу звезд, и вряд ли получила бы рисовую тонкую бумагу от самой императрицы) . Сходство со сказкой Андерсена меня мало задевает, поэт имеет право на любое сходство. Возлюбленная пишет о будничной жестокости окружающих её императорских будней, и лишь жалеет, что уже тринадцать лет не видит своего соловья, одновременно радуясь, что он улетел из клетки. Далее описывается как бы невеселая жизнь героини,: зеркала дорожают, садики в упадке, всё меньше риса в стране (впрочем, это какая-то излишне мужская деталь в описании ). Пожалуй, самая главная строфа в первой части стихотворения : «Скоро тринадцать лет, как соловей из клетки вырвался и улетел…».
Улетел Иосиф Бродский в июне 1972 года. Стихотворение написано в 1977 году, спустя пять лет. А тринадцать лет назад соловей Иосиф Бродский находился в архангельской ссылке в деревне Норинская, и с ним какой-то период была его возлюбленная Марина Басманова. Не будем буквоедами, в поэзии всё более-менее условно. Но, полагаю, что Иосиф Бродский и вёл подсчет одновременно и ссылки, и разлуки с любимой женщиной. Тогда и получается ровно тринадцать лет. Поэт, конечно, и в 1977 году ждал писем от своей возлюбленной Дикой Утки, но вряд ли дождался. Я бы отнёс стихи «Письма династии Минь» к циклу стихов, посвященных знаменитой М.Б. , его Лауре или Беатричче, со сходной драматической судьбой, а конкретно, к питерской художнице Марине Басмановой.
Но разлука была у поэта прежде всего со своей страной. Смешно сказать, но тринадцать лет прошло с того самого лучшего в жизни периода, каким Иосиф Бродский считал до конца дней своих архангельскую ссылку. Михайловское для Пушкина, Норинская для Бродского. Возлюбленная уже тринадцать лет молчит, а годы идут. И на самом деле, в стране всё меньше риса и хлеба.
Тем не менее, «Письма династии Минь» откровенно трагичны. И, конечно, говоря о жестокости династии Минь, поэт подразумевал жестокость своей родной страны, выславшей его . Соловей жестоко отлучен от друзей и творческой среды, от поэтического воздуха России. Это особенно заметно по другой части стихотворения. Число строчек в обоих частях стихотворения совпадают, как и положено в жанре «цы». Но во второй части стихотворения уже говорит сам поэт.
Дорога в тысячу ли начинается с одного шага, гласит пословица. Жалко, что от него не зависит дорога обратно, превышающая многократно тысячу ли. Особенно, отсчитывая от "о". Одна ли тысяча ли, две ли тысячи ли - тысяча означает, что ты сейчас вдали от родимого крова, и зараза бессмысленности со слова перекидывается на цифры; особенно на ноли.Страшный иероглиф, страшная стена, страшная бессмысленность. Это уже о России и своей судьбе. Как пишет Лев Лосев: «Две шестнадцатистрочных части стихотворения семантически симметричны: первая строка части I содержит характеристику прожитого времени («тринадцать лет»), а первая строка части I I характеристику пройденного пути («тысяча ли»); заключает часть I слово «риса», а часть II – слово «ячменя». В то же время «женская» и «мужская» части содержательно контрастны: первая насыщена конкретной, предметной образностью, вторая знаковой – слова, цифры, иероглиф…»Ветер несет на Запад, как желтые семена из лопнувшего стручка - туда, где стоит Стена. На фоне ее человек уродлив и страшен, как иероглиф; как любые другие неразборчивые письмена. Движенье в одну сторону превращает меня в нечто вытянутое, как голова коня. Силы, жившие в теле, ушли на трение тени О сухие колосья дикого ячменя.
Семантически обе части и на самом деле симметричны, но смысл для Иосифа Бродского всегда главенствовал над семантикой. Тем более сам Лосев нашел и черновики стихотворения на подобную мрачную восточную тему. «В черновиках отечественного периода сохранилось неоконченное недатированное стихотворение 1:
Высокая бесцветная стена. На этом фоне человек уродлив (или прекрасен), точно иероглиф, […] письмена. За той стеной, по-видимому, есть пространство. Обитаемое или безлюдное. И бурое от пыли. Неважно. Все равно не перелезть. Что ж, это даже к лучшему. Во мне ни грусти, ни смущенья, ни тревоги, я против продолжения дороги, которая и привела к стене.Пусть извинят меня либеральные бродсковеды, но я предпочитаю вычитывать в стихотворении то, что в нём написано, не уходить от главного смысла. Отчаянная ностальгия и тоска по родимому крову еще более усиливается от образности стиха. Как это замечательно подмечено, дорога обратно, особенно, если она невозможна, превосходит многократно тысячу ли. (ли - старинная китайская мера длины: 1 ли – приблизительно 600 м.). В эмиграцию из Советского Союза уезжали навсегда. Кто-то относился к этому легкомысленно, и даже радовался, кто-то , как и поэт Иосиф Бродский , или прозаик Александр Солженицын, отчаянно переживали. Конечно, это якобы китайское стихотворение - на самом деле о переживании русского поэта, покинувшего поневоле свою родину. Может быть, вчитаемся и в следующие слова внимательно: «Ветер несет на Запад (и Запад написан с большой буквы, как у нас именовали именно западный мир, а не географическую часть света – В.Б.) , как жёлтые семена из лопнувшего стручка, - туда, где стоит Стена». Что же это Стена стояла перед поэтом на том самом Западе, куда его занес ветер эмиграции? Похоже, это отнюдь не Великая Китайская Стена, которая всегда была защитой для Поднебесной империи. Да и китайцы никогда не пишут запад с большой буквы. Это для них скорее край варваров – запад и север… «На фоне её человек уродлив и страшен, как иероглиф, как любые неразборчивые письмена…» Я понимаю западных исследователей, которые отмахиваются от утверждений самого Бродского, что «Письма династии Минь» не имеют отношения к китайским реалиям, и при этом почему-то прочитывают вторую часть стихотворения, как впечатление о Китае и китайской Стене. Но Стена находится по отношению ко всем бывшим столицам Поднебесной, и Чаньаня (Сианя) и Пекина скорее на севере, а по отношению к изгнаннику – на юге. Стена находится только по отношению к восточному морскому побережью на западе Китая, только никто этот запад с большой буквы не пишет, ибо это – дикая варварская окраина Китая, откуда нападали варвары, от коих и защищались Стеной. Да, когда во времена жестокого собирателя Поднебесной императора Цинь Шихуаньди строили Стену покоренные племена, их сгоняли как в Воркуту или Норильск в сталинские времена, без жалости. Тогда и возникла легенда в древнем Китае о замурованном строителе, которого искала верная жена. Но эпоха Минь – это уже не эпоха Цинь Шихуанди. И Стена к тому времени стала для китайцев не каким-то концлагерем, а защитой от набегов. Переносит совсем в другой мир и фраза об уродливости и страшности иероглифа, о его неразборчивости. Во-первых, для всех китайцев иероглиф – это очень разборчивая картинка, иначе его не понять. Во-вторых, - это с древних времен символ красоты и изящества. Нет, всё-таки, и Запад у Бродского - это современный западный мир, и неразборчивость отдельных людей тоже относится к другому времени. Да и географически – тысяча ли – не такое уж большое расстояние. Даже Антон Носик правильно заметил: « Все реалии приведенного стихотворения в сегодняшнем Китае проверяются, так сказать, на местности. И проверки, увы, не выдерживают. Первые заминки возникают с географией. Во-первых, дорога в тысячу ли - это, оказывается, всего лишь 500 километров… Так что даже пафос героя стихотворения трудно было бы оправдать столь незначительным расстоянием (императорский гонец преодолевал его за двое суток, а световое письмо - за полтора часа). Если уж мы заговорили о цифрах, то нелишне упомянуть, что ни одна, ни две тысячи ли во времена династии Минь не писались с нулями. Одна тысяча - это и цянь, две тысячи - лян цянь, по два иероглифа на каждое числительное, но уж никак не 1000 и не 2000. В описании Стены у Бродского проверку выдерживает лишь само это слово. Да, Стена действительно стоит. Но почему на западе?! Ведь стена была построена, чтобы защитить Китай от нашествия с севера! То есть относительно любого китайского города и любой провинции стена стоит на севере. Если же главный герой - изгнанник и живет по другую сторону Стены, то Стена может быть от него на юге (если смотреть из Монголии), либо на востоке (если смотреть из России или Европы).... Внешний вид Стены в стихотворении тоже никак не привязан к действительности. Во-первых, она имеет цвет кофе с молоком. Во-вторых, эта стена имеет высоту примерно 10 метров.... Не лучше обстоит дело с психологией главного героя. Фраза "уродлив и страшен, как иероглиф" звучит нормально для европейского уха, но человеку, писавшему ко двору во времена династии Минь, иероглиф никак не мог представляться ни уродливым, ни страшным. …» И верно же подметил, человек Востока не мог написать «уродлив и страшен, как иероглиф». Для китайца – иероглиф – это высокое искусство. Есть знаменитые школы каллиграфов, сегодня иероглифы мастера рисуют прямо на асфальте . Значит, о другой Стене пишет Иосиф Бродский, о другом Западе, и другие подразумевает он « неразборчивые письмена», такие же уродливые , как человек. . И поэт против продолжения дороги, которая привела его к стене, унесла на Запад.
Не собираюсь делать какие-то политические антизападные выпады, или делать Иосифа Бродского ультрапатриотом России. Есть о чем задуматься, поразмышлять. Думаю, политика тут вовсе не при чём, ни западная, ни российская, ни союзная. Дело в судьбе поэта, в его поэтическом движении. Он предугадывал, что «Движение в одну сторону превращает меня / В нечто вытянутое, как голова коня…» У меня в моей восточной коллекции есть такие вытянутые в одну сторону восточные мифические кони . Очевидно, видел таких и Иосиф Бродский. И он не хотел превращаться в вытянутого в сторону Запада одностороннего поэта . Понимал, что его сила, его мощь, его поэтическое величие – в России и великой русской культуре. А «неразборчивые письмена» - это страшная для него неразличимость поэтической личности, потеря индивидуальности.
А ведь так это и случилось, и поздние написанные даже не английском, а на американском сленге стихи это наглядно демонстрируют. Их раскритиковали все ведущие англоязычные критики. Поэт вовремя отказался от них, вернулся к русскому языку. Умный поэт предсказал и самому себе печальную судьбу в «Письмах династии Минь» : «Силы, жившие в теле, ушли на трение тени…». Вот это трение о западные американские тени, об американские многочисленные СМИ и либеральные круги, диктующие свои условия» поглотили все силы поэта , и духовные , и физические, приготовив ему раннюю смерть в полете…
3. В поисках Дао
Спасение в Америке он находил для себя, как ни странно, в чайнатаунах, в дешевых китайских ресторанах, где был завсегдатаем. Не ради же дешевой липши ходил он по чайнатаунам. Помню, еще когда мы с ним встречались у него дома, он говорил мне о восточной философии, о «Дао де цзине», цитировал вечные истины мудреца Лао Цзы. Вот и от односторонней вытянутости своего коня он спасался в США в истинах восточной философии и поэзии.
Мне в одном из писем написал Лев Лосев, прекрасный поэт и один из немногих объективных исследователей литературы ХХ века, давний друг Иосифа Бродского: « Спасибо за статью о Бродском. Я её уже читал. Бродский был значительно многограннее, чем думают, и Вы справедливо отмечаете его органический патриотизм, на что обычно не обращают внимания. В терминах девятнадцатого века он был «русским европейцем», хотя по-настоящему определить такого сложного человека, как Иосиф в терминах девятнадцатого века нельзя. Если мы скажем, что он был «соткан из противоречий» , то это будет относиться к нашей неспособности понять цельность мировоззрения человека гениального. Ваш Лев Лосев.»
Лев Лосев тоже высоко ценил «Письма династии Минь» и восточные переводы своего друга. Он писал : « Можно, однако, отметить, что у него был устойчивый интерес к Китаю, ему всегда хотелось побывать на Дальнем Востоке, в последние годы жизни это стало возможно, но намеченные поездки несколько раз отменялись из-за сердечного заболевания (он думал, что, может быть, состояние здоровья позволит ему воспользоваться приглашением посетить Тайвань осенью 1996 г.).»
Он также отмечал, что Бродский рекомендовал своим американским студентам читать стихотворение Ли Бо (700-762) «Письмо жены речного торговца», написанное от лица тоскующей в разлуке с мужем женщины, как одну из образцовых элегий. В Америке его устойчивый интерес к Китаю поддерживала Татьяна Аист.
Татьяна Аист рассказывает, как объясняла Иосифу Бродскому смысл китайских иероглифов. « Объясняю ему иероглиф Дао. Говорю: «Иероглиф состоит из двух элементов. Один, который является и ключом ко всему смыслу иероглифа, — это дорога, или знак ходить, путешествовать. Другой — это голова чиновника, одетая в официальный головной убор. Все вместе значит следовать своему природному пути; вверх-вниз, вверх-вниз, вправо-влево и так далее». А он мне: «А что же простой крестьянин не может следовать своему пути?» Я говорю: «Конечно же, может». — «Тогда почему не голова крестьянина, а чиновника?» Молчу. Не знаю, что сказать. «Наверное, потому что голова чиновника издалека виднее…» А сам смеется. И я знаю очень хорошо, почему смеется. Дао не путать с массовостью. Дао не путать с демократизмом…»
Поэт сам всю жизнь старался понять свое Дао и следовать ему.
Для себя-то он понял смысл Дао еще в молодости. Потому и легко ступил вместе с китаистом Аист на путь восточных китайских переводов, что смысл восточных истин проходил как бы заново, возвращаясь во времена своей молодости. Впрочем, сама его поэзия своим горным величием напоминала восхождение на восточные вершины. Поэт из Томска Андрей Олеар первый, кто перевел все стихи Иосифа Бродского, написанные по-английски, познал поэзию Бродского на восточных горных вершинах Гималаев. Он пишет: «Мой роман со стихами Бродского был закреплен “совместным” путешествием. В 2001 году я оказался в команде сибирской альпинистской экспедиции на Эверест. Два месяца в Непале и Тибете, настоящие люди и настоящая жизнь, приключения и трагедии… И везде со мною - книжка Бродского (прямо как у любимого Бродским великого британского поэта Одена в “Письме лорду Байрону”: в путешествии лучший друг-собеседник - томик любимого поэта. Но об Одене, которого сейчас увлеченно перевожу, я узнал несколько позже. Жизнь удивительна, как стихи, в ней все рифмуется: через несколько лет я выпущу “своего Бродского”, и книжка переводов его англоязычной поэзии будет называться “Письмо археологу”). И вот на что там, в далеких суровых Гималаях, я обратил внимание. Стихи Бродского оказались удивительно соразмерны гигантским горным массивам. Его поэзия созвучна Гималаям своим благородным совершенством формы, мощью замысла Творца, эхом тайны, дыханием вечности… Это сложно объяснить. Помню, как, сидя на морене ледника в лагере ABC под Эверестом, я читал эти строки: “С высоты ледника я озирал полмира…” или “Путешествуя в Азии, ночуя в чужих домах…” Именно там, рядом с величайшими творениями Природы, как-то само собой возникло и закрепилось понимание масштабов поэзии Иосифа Бродского. Она вдруг в одночасье открылась мне явлением не менее реальным, чем тысячелетние восточные культуры и устремленные в стратосферу гималайские восьмитысячники.»
Поэзия Востока – это всегда погружение в вечные истины, незаметные простому обывательскому глазу. Как писал философ Чжуан Цзы: “Как это мелко: знать лишь то, что известно!”
Китайские поэты со времен «Вопросов к Небу» привыкли высказывать невысказанное, обращаться с невидимым. Лю Се, автор средневекового эстетического трактата “Дракон, изваянный в сердцах письмен”, наставлял поэтов : “Чувства и намерения следует сделать душою, факты и замыслы — остовом, слова и красоты — мышцами и кожею”. В китайской поэзии главное в тексте — невидимо, как душа. Я солидарен с А.Генисом, который в статье о китайской культуре пишет: «Поэтому ученые знатоки считали недостойным следовать за внешней канвой событий. Книга, исчерпывающаяся своим содержанием, относилась к низкому жанру “сяошо” (что-то вроде нашей “беллетристики”). К этому разряду китайская эстетика относила даже прославленные, любимые всем Китаем романы. Легенда рассказывает, что Ло Гуаньчжун, автор знаменитого романа “Речные заводи”, был наказан: три поколения его наследников рождались глухонемыми. Столь суровое отношение к прозе занимательного вымысла объяснялось тем, что единственным творчеством, достойным подлинного художника, китайская традиция считала “литературу чувств”. Высокая словесность — “вэнь”, — проникая в глубины мирового бытия, приникает к его источнику — дао. Для этого автору нужно только сердце — особый орган, позволяющий реальности высказать себя, явить себя миру. В центре “сердечной” литературы стоит не сюжет, а ситуация, лирическое событие, толкнувшее автора на погружение. Поэтому “вэнь”, не признавая эпики, воплощается исключительно в лирике. Автор пишет о том, что его поразило, рисует те обстоятельства, которые привели его к прозрению. Истинной реальностью может считаться лишь то, что прошло сквозь авторское сердце. Другая, “объективная”, действительность — бессмысленная, немая, безжизненная и бездушная модель, картонный макет мироздания. Субъективируя реальность, китайская традиция растворяла в ней автора. Классическая поэзия всегда безлична: в ней говорит не автор, а сама ситуация, породившая его чувства. Такая парадоксально внеличностная лирика переводит словесность в “пассивный залог”, о котором так много писал Бродский: настоящий поэт говорит не своим голосом, он — ухо бытия и его гортань…»
Не случайно Генис заканчивает этот отрывок примером из Бродского. Поэт внутренне близок китайским поэтам. Это видно и по первому же сделанному им переводу:
Ли БоКстати, это было очень близко и настроению самого Бродского в его отрыве от родины. И уж , конечно несопоставимо с «ужасным» , как пишет Аист , переводом Гитовича.Вспоминаю родную страну
Сиянье лунное мне снегом показалось, Холодным ветром вдруг дохнуло от окна... Над домом, где друзья мои остались, Сейчас такая же, наверное, луна.
У самой моей постели Лежит от луны дорожка. А может быть, это иней — Я сам хорошо не знаю. Я голову поднимаю — Гляжу на луну в окошко. Я голову опускаю — И родину вспоминаю.Согласен с Татьяной Аист: «То, что было написано гением на китайском языке, превратилось в смешной обэриутский стишок. Кажется, что поэт пьян или с бодуна. Пялится в окно и сам хорошо не знает, что он там видит. А потом, к чему эти физкультурные упражнения в кровати — я голову опускаю, а вот я ее поднимаю... Стихотворение кажется водянистым, многословным по той причине, что Гитович строго придерживался принципа удвоения строки при переводе с китайского на русский…» По сути, Иосиф Бродский предложил другую систему перевода китайских поэтов. Когда лучше, когда хуже – он перевел еще несколько классических китайских стихотворений. Надо отдать должное стараниям Татьяны Аист , вдохновившей поэта на переводы, и сохранившей их.
«Это стихотворение принадлежит поэту, которого Иосиф полюбил за его фамилию. Ван Вэй — One Way. Короче, у Ван Вэя есть стихотворение, которое почти так же знаменито, как и «Вспоминаю родную страну» Ли Бо. Называется оно «Охота на оленей». На английском есть даже целая книга, посвященная исключительно этому одному стихотворению. С точки зрения английского автора, «Охота на оленей» есть глубочайшее и полнейшее выражение буддийско-даосской истины, причем сделанное в двадцати иероглифах. Именно так. Это стихотворение также написано по-китайски в жанре «цзюецзюй», то есть оборванной или очень короткой строфой, но по-русски, вместо того, чтобы переводить его как танка, или как хайку, или как арабские рубай Омара Хайяма, его всегда переводили длинным разъяснительным текстом, в котором момент озарения в конце четвертой строки всегда пропадал. Вот что сделал с этим стихотворением Иосиф:
Ван ВэйЗакончу ссылки на Татьяну Аист публикацией еще двух переводов Иосифа Бродского, тем более, что кроме как в малодоступном научном журнальчике «Российская эмиграция: прошлое и будущее» , нигде этих переводов и воспоминаний Татьяны Аист прочесть нельзя. Насколько я понял, не ко всем переводам Аист относится одобрительно, и что-то придержала у себя в архиве. Если дойдет до неё этот текст, просьба опубликовать всё, даже неудачное. История разберется. Аист пишет : «Он так ловко все умеет перекручивать, Китай перекитаивать, зеркало перезеркаливать и т.д. Но два из его переводов мне очень нравятся, потому что они представляют собой полную гармонию Инь и Ян в том смысле, что и Бродский в них полностью выражен, и Китай в них представлен в такой верности к подстрочнику, что даже самый заядлый китаист носа не подточит.Охота на оленей
Горы безлюдны, бесчеловечны горы. Только ручья в горах слышатся разговоры. Луч, пробившись с потерями сквозь частокол деревьев, Кладет на лиловый мох причудливые узоры.Пер. с кит. И. Бродский
Лю Чжан ИньЗаканчивает она публикацию переводов цитатами из письма Бродского: «Одной из удивительных черт Иосифа как художника слова было его отношение к творчеству как игре. Он писал мне в одном из своих писем: «Творчество это та же игра в солдатики (куколки для Вас). …Изобретайте, фантазируйте, придумывайте новые рифмы, новые размеры. Самое главное, это то, что называется «иметь Фан»…» С его слов, императоры, полководцы, одалиски и т.д. его собственных стихов — это игра в ковбоев и индейцев. Сам их всех придумал или перепридумал. Сочинил для них новые кампании. Соединил новыми дружбами. Добавил кучу новых действующих лиц. Заставил говорить за себя (и за многих своих друзей) вещи, которые по-другому, т.е. по-серьёзному, говорить не хотелось или было нельзя. Но дело даже не в «нельзя», а в том, что игра, по Бродскому, есть самая глубокая суть творчества, ибо, когда человек серьезен, он глуп…»Слушая игру музыканта на лютни, написал:
Ту музыку, которую сейчас играет музыкант, я один узнаю. Всего лишь тридцать пять лет прошло, а все исполнители ее уже в раю. И ценители, которых больше было многократно, Почти уже догнали музыкантов.Пер. с др. -кит. И. Бродский
Ду Му
Отвечаю на письмо янчжоуского чиновника Хань Чжо
И вовсе не страшна природа у Чжуншаньских гор, а скуповата ; их вершины забрались вверх настолько далеко, что летом из-за них не видно облаков, зимой же облака, до половины уменьшают горы.Пер. с кит. И. Бродский
Вот так и начинал играть когда-то в детстве маленький Иосиф в китайскую джонку и фарфоровых китайских солдатиков. Игра спасала от одиночества и трагичности жизни, заставляла прощать людей. В игре он понимал иные судьбы, иное мировоззрение. К примеру, он и сборник даосских истин , высказанных Лао Цзы по просьбе пограничного офицера на той же самой дальней заставы у Стены, ведущей на запад, воспринимал без излишнего философствования. Как и Лао Цзы, написав своё лучшее, поэт ушел на Запад, Но на другой запад. Для Лао Цзы западом был Тибет и далее Индия. Есть версии, что он и был отцом Будды. Для Бродского Западом оказалась Америка, лишенная вечных истин мудрости. Оставалось идти своим путем «путем зерна» , как писал его любимый Ходасевич, или же путем своего личного Дао, так несхожего с Дао других поэтов. Может, вся его жизнь, от первых игр с китайской джонкой до листания «Дао де цзина» незадолго до смерти и было - поиском своего Дао. Когда удачным, когда не очень. Как пишет Татьяна Аист: «Ради “забавы» мы заходили в различные нью-йоркские кофейни и в каждой он обращался к человеку за стойкой словами из «Дао дэ цзина». Для кого еще ему было «переводить» на китайский, если понимающих китайский русских в Америке было так мало? А в нем самом было все. И всего в нем было полно. Используя его собственную шутку, его жизнь была мечтой Марко Поло… Для того, чтобы совсем уже поставить всё вверх ногами, и тем самым «описать круг» , цитирую фразу из его последнего ко мне письма: «Пока не поздно, надо планировать путешествие в Китай. Тем временем отправляюсь в треклятую Европу». Может быть, «Письма династии Минь» и его переводы и стали – посмертным путешествием в Китай?
Примечания
-
РНБ, Ед. хр. 63, Л. 68 [22.] и № 124 ↩