Доктор Ван остался совсем один. Хорошо тут, в горах — абрикосы, сливы. Не то, что в городе. В городах-то процветает магерамство. Земляные императоры, феодалы.

РЕКЛАМА

Медиакит и ценыНативная рекламаСвязаться

…казалось, дух старика ещё был в комнате, и переменчивые тени на стене в ответ мыслям доктора томно, по-азиатски, кивали головой. Они будто бы знали, что столь хорошо передающее современные отношения в китайских городах отношения между людьми слово — магерамство — в ханьском языке заимствованное и происходит от имени одного азербайджанца, которого звали Али Магеррам. И означало оно одно — поборы слабых сильными.

Огромный, два метра ростом, уроженец одного из малоизвестных горных районов небольшой, но очень солнечной республики Али Магеррам был печально известен тем, что нещадно обирал и люто терроризировал заключённых в лагерях Сибири в послевоенной России в конце 40-х годов.

По преданию, это чудовище было неимоверной силы — он мог схватить за горло двух людей, приподнять и в таком состоянии придушить, часто перед этим — изнасиловав. Или запросто открыть носом банку сгущёнки. Ещё его звали «Сатана». По этапам он шёл всегда один, в отдельной каюте или купе. А не желающих сознаться в своих преступлениях администрация лагерей просто подсаживала туда на несколько часов — на мучения. Говорили также, что в карты он иногда проигрывал даже охранников, иногда делая из них педерастов. Обычных же заключённых этот Али заставлял работать до изнеможения и — часто! — до смерти, все их передачи и личные вещи оставляя себе. В неподчинявшихся он, немного глумясь напоследок, обычно медленно вгонял через задний проход свой знаменитый раскаленный лом, который часто носил с собой, нанизывал их как жуков на булавку, а затем ставил «пропариться», или, вернее, охладиться — на сорокаградусные сибирские морозы. Так продолжалось долго. Имя его заставляло обычных рядовых осуждённых падать в обморок. Они падали и кричали, и под этот крик Магеррам начинал погружаться в сон.

Сон Магеррам обычно видел только один, и всегда необычными там были четыре вещи — место, тело, время и страдания. Тело его в этом сне становилось в четыре раза больше его большого обычного и цвета хорошей варёной крови. Кожа, совершенно огрубевшая за годы палачества в тюрьме — такой же нежной как у сказочного новорожденного иранского принца из сказки и хрупкой, словно осенняя паутина. Тело это странно было наполнено чувственностью и плотью, его от них распирало, и было также невероятно чувствительным к любому касанию, словно открытый, подставленный ледяному сибирскому ветру, зрачок, в который кто-то вставляет, держа его голову, просмоленный конский волос — древняя пытка — чтобы ослепить его, мучительно и хитро, как встарь; сами глаза при этом делались треугольными. Волосы на коже завивались вверх, на концах вставая от ужаса дыбом, а руки, ноги и живот виделись огромными, гораздо больше, чем его настоящие покрытые синей татуировкой лапы. Место тоже было какое-то плохое: сплошные мрак и тьма. Вместо земли везде, не оставляя даже площади размером с обыкновенную детскую ступню, раскалённое красное железо. Похожее на горящий в факеле бакинский уголь, вернее, последние, самые яркие и жаркие тлеющие в золе угольки. Как остающийся на дне котла с харчо тузлучок с чесноком, который так любят татары. Они тоже мусульмане, думал во сне Магеррам. Но какие-то не такие. Над виднеющимися вдали тёмными кроваво-красными вулканам — на высоту примерно в локоть от вершины, видел он — постоянно шло оранжевое извержение в чёрное небо, из раскалённого камня и горящих скал, прекращаясь на время, чтобы дать пролиться на горящую землю дождю, из разных видов оружия.

В этом сне Магеррам после совершённых им казней ощущал то вполне физически, материально, он страшно страдал, не отдыхая ни днём ни ночью — да для него, собственно, и не было там ни ночи, ни дня!.. — распаханный вдоль и поперёк, как в Баку разделывают корову, от головы до хвоста, он помнил, что там у него почему-то был хвост — и сожжённый этим огненным дождём из горящей земли и раскалённых камней сначала до костей, или до того, что от них осталось, а потом обращаясь в прах, он страдал так ежесекундно и ежечасно, без малейшего перерыва в пытке, время, Али хорошо это помнил, шло там совсем по-другому, его невозможно было сосчитать в обычных земных годах, оно тянулось веками. И никто не приходил, чтобы его спасти там, ни одетый в зелёный халат святой Хизр, ни пророк Мохаммед, ни сам Аллах, никто. Погиб Магеррам из-за женщины, по слухам, армянки из Нахичеваня — Риммы. В то время мужские и женские зоны часто были рядом и — общались. В одной из них, а именно — в Кайеркане, как его называли, проклятом Богом, вдруг внезапно появилась девушка дьявольской красоты: огромные чёрные глаза, потрясающие длинные белые волосы, Римма. Талия у неё была такой, что можно обхватить сведёнными в кольцо двумя ладонями, ноги точёные, как у мраморных статуй. Была она в буквальном смысле роковой красавицей: из-за любви к ней покончил с собой примерно десяток мужчин — кто под поезд, кто вешался. Были и те, что стрелялись. За два года до прибытия на зону, Римма в постели ножницами в горло убила начальника МВД города, в Иркутске, или во Владивостоке, заключённые не знали точно, но знали, за что — он сфабриковал дело против её отца, чтобы таким образом добиться — её тела. Шокированный неземной красотой Риммы-ножечницы прокурор Римму не расстрелял, а дал — 25. На зоне у Риммы, конечно, сразу появилась подруга — Рита: жуткая, уродливая, вся в бородавках, такая безобразная, что без боли смотреть на неё было невозможно , и ростом почти что с Магеррама. Сильная была — жуть: пальцами гнула гвозди. Поднатужившись, могла согнуть и пятак.

Когда Али увидел Римму, он потерял голову. Насмерть влюблённый лагерный кинг-конг стал оказывать ей всевозможные знаки внимания: дарить отобранные у замученных им узников дорогие украшения и кольца, браслеты, печатки, зубы,заставлял грамотных заключённых, тех, которые, чтобы выжить, читали ему на ночь щедро поставляемые лагерной администрацией книги и газеты — самым любимым чтением Магеррама были стихи — писать ей от его имени — в стихах же — письма, на нескольких языках и ручками разного цвета. Воистине нет предела падению человека, пока он живой, и Римма, зная это, сказала ему: «Я буду твоей — навсегда, но сначала — полюби Риту! Так надо. Сон мне был такой. Цыганка Земфира мне так нагадала. После этого мы с тобой можем быть счастливы.» Откуда-то она знала, что Магеррам верит в сны.

Али повздыхал, но — сделал — полюбил. По зонам тут же молниеносно прошел слух — потаенный!.. — о том, как простая армянская девка обвела вокруг красивого пальчика дьявола Али, заставив его переспать с самой уродливой женщиной всех сибирских лагерей!

Ему в спину стали смеяться, все: от опущенных до оперов, от кобл до заведующих столовой. Про воров и говорить нечего… Из-за этого страшный амбал враз потерял всё то, что он имел — защиту, покровительство и власть несусветные. Предчувствуя месть своего жениха, Римма ночью шёпотом сказала Рите: «Он нас убьёт, точно. Без вариантов. Давай сделаем так — ты ему напиши и приглашай — к нам, а то нагрянет незаметно и — всё. Он придет, обязательно придёт!..» Работали две подруги на разгрузке угля. Сговорившись, девушки положили в печку два лома, которыми открывали створки вагонов, и всегда держали их раскалёнными. Когда Али в своей обычной манере — он не ходил, а бегал по зоне — ворвался к ним в разгрузочную со своим, они стремглав кинулись к печи и с нечеловеческой силой, не дожидаясь, пока Али поднимет свой лом, вогнали ему в грудь беспредельщику — раскалённое железо, цветом один в один такое же, как в его снах. В темноте женщин Али сразу не увидел. Но, опомнившись, он нашёл силы и, зарычав, как огромный раненый зверь, вырвал ломы — схватил за горло обоих убийц, приподняв их на метр от земли. А потом вдруг — так же мгоновенно — умер и упал. Говорят, в глазах его хрипевшие Римма и Рита увидели ту огненную красную площадку и странные двигающиеся туда-сюда и погибающие от разрезающего их напополам дождя из оружия тени.

Как и следовало ожидать, за убийство их не судили, и вскоре они даже попали под амнистию. А два ставших орудием мести железных лома, как реликвия, долго ещё хранились в зоне у начальника оперчасти майора Букреева. Хотя по другой версии они, закалившись кровью монстра-азербайджанца, тотчас превратились в булат и их тайно вывезли на Кавказ, где перековали настоящие мечи…

Да, как говорили философы ста школ, наш ум не может видеть сам себя в настоящем мгновении. Возможно, он может увидеть только свое предыдущее, но не настоящее… И человеку — как правило — бывает очень трудно понять, что с нами происходит в данный момент. И что нас ждёт.

Из старенького радио старика, поставленного на край обеденного стола, на английском доносилось:

На старой Ист-Мэйн Рождество каждый вечер с любимою счастлив моряк.
Зеленый и красный неоновый свет сияет над миром и шлет свой привет —
Зайди к нам и брось якоря!..
И явью мечты обернет Санта Клаус;
И пиво шипит, как вино.
Девчонки приветят во всех кабаках
И барменши вспомнят о славных деньках
На старой Ист-Мэйн, в Рождество!..

Потом кто-то покрутил рукоятку настройки, приёмник немного пошипел и стало слышно, как диктор читает отрывок из какой-то сутры:

— И если мне будет не хватать туши, бумаги или кистей, расколю я тогда тело своё, чтобы достать свою кровь и использовать её как чернила, сдеру кожу свою, чтоб использовать её как бумагу, расщеплю я кости свои, чтобы использовать их как кисти. И не скуп и не буду сожалеть об этом, почитая это заклинание как своих родителей…

Главное, не встретиться с Чёрным Буддой, почему-то подумал доктор Ван. У него вообще было ярко выраженное ассоциативное мышление, он часто думал, надо было ему когда-то поменьше ходить в зал, тренироваться, побольше заниматься филологией. Главное — не встретиться с Чёрным Буддой. Да он и не Будда был вовсе, это всё крестьяне.

Недалеко от Сианя, на западе, в уезде Хуасянь. Тайно начали поклоняться ими самими же выплавленной из куска природного метеорита чёрной статуе, полагая, что это и есть амидаизм [1], повторяли «Да здравствует Чёрный Будда, да здравствует Чёрный Будда!..» Она, конечно, и ожила. Начала принимать поклонения.

При этом иногда у неё на лице появлялась улыбка шести-семилетнего ребёнка, иногда — страшного воина, иногда — старика ста лет. А когда становилась чем-то недовольна, начинала летать, туда-сюда. Но богатство принести могла, это правда. И себя тоже — спасала.

Как-то во время пожара один из таких самодельных идолов — потом их уже стали отливать с той, как копии — перенёс себя по воздуху с полки домашнего алтаря прямо в находившийся перед традиционным китайским домом лотосовый пруд, зарывшись в ворох находившихся там опавших почерневших от начинавшихся морозов листьев. Позже он стал почитаем и известен под именем «Лотосовый Чёрный Будда». Но по большей мере — приносили несчастья. Обманывали в предсказаниях, вот что.

Так, самым известным стал случай, когда одна женщина сидела перед таким изваянием каждый вечер долгое время и молилась. Просила как-то её ребёнку помочь поступить в хорошую частную школу, говоря современным языком, пыталась «установить диалог». Была она замужем один раз, собой ничего, вскоре после свадьбы муж начал гулять направо-налево, она быстренько развелась — осталась с ребёнком — и лет двадцать жила одна в деревенской глуши недалеко от какой-то старой заброшенной кочевной стоянки. Была смелая. Однажды услышала ответ и — пошла. Туда, куда ей сказал Чёрный Будда. В соседнюю деревню.

И попала. Прямо в руки горстки каких-то полусумасшедших крутых наркоманов, одуревших от опиума и галлюцинаций. Они её впустили, не говоря ни слова, старший ударом в прыжке сбил разведённую с ног, повалил на пол, потом раздели, схватили пробегавшую мимо чёрную мышь, которыми кишмя кишел тот притон, и — опять всё молча! — при помощи курительной опиумной трубки с длинным бамбуковым чубуком ввели мышь ей в матку. Потом трубку вынули, щель зашили суровыми нитками. Связали и оставили на лежать на полу. И животное, будучи не в силах выбраться наружу, сожрало все её внутренности, изнутри. Умерла в страшных муках.

А в другом случае две беременные женщины, которым идол, притворившийся Буддой, также сообщил якобы хороший адрес, известного акушера, исключительно принимающего роды, попали к разбойникам, настоящим. Те изнасиловали их в извращённой форме, а потом заставили их драться в комнате насмерть друг с другом — наносить удары настоящим боевым ножом, как на арене Колизея. Делали ставки. Дрались подруги голые, не хотели сначала — разбойники угрожали им нацеленными прямо на них пистолетами — не хотели драться по доброй воле. А когда одна убила другую, не сосчитали цель достигнутой, поспешили на арену боя с мечами в руках — вспороли живот оставшейся в живых. Не давая, однако, ей быстро умереть и сжигая ее внутренности азотной кислотой и кусками раскаленного железа. А Будда ведь не убивает живых существ, он спасает их… Эх, невежество! Идолам верить нельзя. Только Будда знет всё, идол — нет.

Доктор Ван вздохнул. Почему мы не видим Будду? Отличие нас от Будды от нас состоит в полной свободе от любой аффектации. Как говорится, «недоступно вам, о, монахи, охваченным пламенем сансары, знать о начале её…» Захваченности, аффектации изначально нам не свойственны, они обретены в результате разделения себя на я и не-я, на себя и других. Ищем не то сознанием и погружаемся в новые переживания, отождествляем себя с ними. На основе этого ложного опыта — судим о новых вещах, интуитивно строя ложные же представления. И эти псевдо-ощущения становятся реакцией на внешние изменения. И пошло. Гнев, гордость, страсть, зависть и неведение. Все пять ядов. Так что каждый из нас, кроме Будды, если приглядеться — совсем больной. А Учение — это лекарство. Только надо принимать, вон оно — стоит на полке. А то, как в старой притче, вернёшься домой с пустыми руками с острова сокровищ, не дай бог.

Случай, по которому доктора Вана пригласили, был такой. Десятого числа лунного месяца, то есть позавчера, когда Падмасамбхава [2] спускается с Медной горы посмотреть на нас, грешных, восточный ветер меняется шляпами с западным, западный с восточным, самого большого врага начинаешь любить, как лучшего друга, бесплодные приносят потомство, каторжники становятся патриархами, и наоборот, а кровь начинает течь не от головы к ногам, в совершенно в обратном направлении, к нему в кабинет внезапно, без стука и в нарушении любого этикета, ворвалась Маленькая Бай. Впрочем, нет, один знак всё же был – перед этим он пролил чай. [3]

Как известно, доблесть любого врача, это заниматься любовью с медсестрой на больничной каталке, и неважно, как, а что они с маленькой Бай проделывали регулярно во время его частых ночных – а иногда и дневных – дежурств, была уже не доблесть, а подвиг.

Но работа есть работа, и их отношения никогда не переходили в семейные, а тем более – в нарушение ритуалов. Ибо ритуал есть средство приближения человека к Небу и никак иначе и только так. При «достижении», конечно, ритуал соблюдаться уже не должен, тогда он уже не нужен, и такие люди – пренебрегшие даже ритуалом – в Азии ценились выше всего, но это пока был не их случай. Как говорится, природа Будды не имеет Юга и Севера, а человек – да. И в данном она должна была хотя бы просто — постучать. Хотя бы имитировать, что-ли. А она ворвалась как тайфун «цуфу», волосы всклокоченные, дыхание сбитое, глаза горят, верхняя пуговица оторвана. Вторая болтается на тоненькой ниточке, как и жизнь любого, в этой стране, – и, довольно экзальтированно, сказала:

— Ректор! Тебя! То есть, Вас-с-с!.. Там в районе — ЧП! В Южных горах!.. Говорящая язва! Быстрее!..

Дело в том, что доктор Ван был врачом, так сказать, необычным, «тайным». Он и врачом-то становиться — не собирался. Он и существовал-то только всегда — как миф, полностью исчезнув, выйдя за общепринятые пределы и времени, и пространства, и совершенно став частью «общего потока», подобно тому, как брошенная в море чёрная от йода японская соль мгновенно и без остатка растворяется в тихой холодной зелёной воде, или как пала династия Юань — любители сыра и молока, истреблённые в один день и в тот же день всеми забытые. И жители города помнили только тот момент, когда он ушёл в «великое-быть-может», и ровно настолько, насколько он являлся частью их самих. Доктор Ван имел безопорное мышление. Он был тертоном [4]. А тертоном быть трудно.

Ибо как говорится в книге:

Не ходи по улице ночью голым. Не думай, что это странно, красиво. А не то заберёт твою душу Воланд. Будешь в сердце жить с колдовскою силой. Ни покоя знать, ни судьбы-минуты. Не в пещере быть, не с мольбертом в лапе. Лысых гор абрис будешь видеть — брутто. Нетто — станешь последним в кровавой в кальпе!

Примечания

  1. Одно из направлений азиатского буддизма, «спасение силами другого». При этом практически всё время верующие люди повторяют имя Будды Амитабхи — «Намо Амитофо!», чтобы после смерти попасть в созданную силой его концентрации на западных небесах Чистую землю Сукхавати.[]
  2. Тибетский святой. Покинул мир верхом на лошади по радуге: ушёл в другое измерение, спасать людоедов. Перед исчезновением дошёл до определённого горного перевала, попросил дальше его не сопровождать и своим ученикам дал обет – возвращаться на Землю каждое десятое число лунного месяца, как Он сказал, в «молодой» месяц. Посему последователями дореформенных, старообрядческих школ буддизма, к которой принадлежат доктор Ван и медсестра Маленькая Бай, это день почитается ещё более обычно общепринятых в буддийских монастырях ново- и полнолуния. Звонок с требованием послать доктора в горы прозвучал именно десятого.[]
  3. В Азии пролить кофе (и вино) считается плохим знаком, чай – хорошим.[]
  4. О тертонах — продолжение…[]
ПОДЕЛИТЬСЯ
Предыдущая статьяНовые выпуски подкаста 语肠 — Языковая колбаса
Следующая статьяLaowaicast 49 — Сердитая китайская молодёжь
- 别去打听丧钟为谁而鸣. 它鸣为你, 鸣为我 - ПОДТВЕРЖДАЮ ПИСЬМЕННО СВОЕ БУДУЩЕЕ: я уже отрезанный ломоть, hard bread! Мои сны и мысли нелинейны, они роятся, роятся, роятся, разветвляются в разные стороны, они существуют все одновременно и благодаря этому проникают в мою жизнь и наполняются ею в большей степени, чем какая бы то ни было фраза! Вы знаете это из своего опыта. Чтобы отразить в своих произведениях мысли и сны, я решил превратить свою жизнь, в которой слова, как вороны на проводах, располагаются одно за другим, в нелинейный феномен. Потому что письменный текст это всего лишь графическая тень фонетического тела. Если хотите, мои неумелые, не редактированные тексты есть образ распада пространства и времени, которое делится на коллективное мужское и индивидуальное женское, "инь" и "янь". И что мужчина ощущает мир вне своего "я", он во Вселенной, а женщина носит эту Вселенную внутри себя (ниже живота). Поэтому поймите: лучше сгореть, чем раствориться. В песнях улицы, горя и нищеты. В мае 2013 этого года был трижды номинирован на премию "Народный поэт"; http://www.stihi.ru/ Мои любимые строки жизни: Бр(ателл)о! 手把青秧插满田,低头才见水中天,心底无为方是道,原来退后是向前. Вот так примерно.
Грант Грантов
2010-11-28 13:44:48
Спасибо, Лентяй дорогой! Трудное это нынче дело - за свои никогда не стану), а кто за это заплатит? Вот и зажигаю, для себя). Спасибо!
Z_ZY
2010-11-23 21:40:00
Печататься. Это хит, с удовольствием бы купил книгу. И каждый день бы ее протирал от пыли!
Александр Мальцев
Главред
2010-11-24 10:24:46
Настоящая литература! Спасибо!
Грант Грантов
2010-11-24 20:54:34
Спасибо! Думаю). гг!
Грант Грантов
2010-11-24 20:56:28
Не за что). Готовлю дальше. Как-Фазиль-Искандер. А то буду "последним в кровавой кальпе"! 麻烦! 格格
Грант Грантов
2010-11-24 21:02:16
ЗЫ. Сегодня пришёл тоже хороший отзыв с "ArtOfWar"(http://artofwar.ru/) Николай Рубан.
.
2010-11-26 06:57:45
ухты...
Грант Грантов
2010-11-26 12:17:44
Спасиб%!
Лентяй
2010-11-28 01:32:21
Пора гранту печататься...