Синьцзянский цикл

Кашгар / Синьцзянский цикл. Стихи Гранта Грантова

Любовь моя, мой лал в оправе кохля

Любовь моя, мой лал в оправе кохля!
Услада мыслей горною дорогой.
Скажи мне пол аята с полуслова,
совсем немного.
Минуту нет тебя – изнемогаю!
«И день, и ночь — рыдания и муки».
Вот только вновь найду тебя -не знаю.
Не верь разлуке!
Но если не найду тебя, вернувшись,
пусть встретит меня Хызр святой картечью —
не жил я никогда полусогнувшись!
Не верь, не встретит:
у джина пир такой, что не разбудит
зурной в бою усталого солдата.
Но если и в аду тебя не будет,
не нужно ада!
И звери на могиле, что полгода
джигита тело зорко охраняли,
меня проводят горною дорогой —
не нужно рая.

Подражание Низами

Когда клинок тебя перерубает — ад,
но шаг вперед, и ты владеешь раем,
с самим собой вступая в газзават,
а не с муллой, и, нищих почитая,
играя с небом пламенем души —
что отличается всегда от духа! —
не упрекай за слабость, не спеши:
на крыльях аравийской птицы руха
гранатовой дорогой ты лети,
сурьмою станет пыль твоей дороги,
не упрекай за слабость, не грусти,
дорог любви в Москве не так уж много,
ведь рубайят, он всё же — рубайят,
индиго плач его святой тревоги,
и написав классический аят,
не заклинай меня, прошу, не трогай!
Мне лунное сияние продай
вместо холста, но за большие деньги,
верблюд мой умный только ест миндаль,
копя любимой на сандал и серьги —
в кочевье тянет караван из душ
освобождённых, время не отринет
и лал в оправе цвета кохля муж
твой пьянотомный не найдет в пустыне.
Нет, не найдёт! Найдёт его дервиш,
бродяга, фарисей и неудачник,
тот, что ночами видит сутры крыш
над окнами у подмосковной дачи.
Лети вперёд на свет, как мотылёк!
А долетишь, так растворись «наверно».
Тогда и сам надменный Гиндукуш
неверных примет всех за правоверных.
Ну, сколько вам осталось сефирот,
не пройденных, а может, не пройдённых?..
Нет, не отнимет лал в оправе муж,
и не найдёт «Коран всегда влюблённых».

Мой Коран

«Утро ласкает поляны росы сединой»,
рядом гранатовым соком слезится арык,
«Пусть под щекой твоей друга пребудет рука,
не отпевай, не зови муэдзина, старик!»…
Ты мой коран в руку мне положи, положи,
голосом тихим напой мне святой рубайят,
сколько там звёзд не сгорело,скажи мне, скажи,
сыну отдай свой не нужный теперь автомат,
Много нас было вовеки и присно; уже
дай мне вдохнуть облаков ардыганских кальян —
я ухожу не один, хоть совсем в неглиже:
нету динара в кармане, хотя и не пьян!
Где я обидел аллаха — не взять и не счесть,
клятвы те, может быть, в жизни той прошлой любил,
жди меня с ветром, родная, а кровную месть,
жесть поменяй на аяты о вечной любви.
Жди меня, джани, и я непременно приду,
с саблей танцуя под белым айвовым дождём.
Ведь мы давно обманули хромую судьбу,
ну а пока — подождём, подождём, подождём!

Подражание Робиндранату Тагору

«И стоял тяжёлый 1868 год. И был везде в Индии Великий мор. И умерли много-много, а те, кто не умер, завидовали тем, кто ушёл навсегда. И спустился с гор Великий Монах, и поклонилась ему жена раджи и сам раджа, и преклонил Монах колени свои на рыночной площади и сказал Небу: «Не встану, пока не прекратишь или забери меня тоже!». И пошёл внезапно среди лета снег, и подул ветер ледяной. И прекратился мор, и вернулся Монах в горы.»

Что-то от лёгких касаний, хвала иль, наверно, хула,
Солнечный луч засмеялся в объятиях туч.
Город Бенгалии внемлет гуслям в небесах,
Дверь отворил я и вынул стеклянный твой ключ.
Долго дорогою пешим в зелёных лесах!
Мир перевёрнутый тонет в прозрачном вине.
Синие горы и красные реки, Арцах,
ветер с Шри-Ланки не даст мне забыться во сне.
Южный пылающий ветер (земле не цвести…)
Облаком жёлтым принёс он благую нам весть:
«Дакиня с Красной горы уже снова в пути,
Мир настоящий отринь, и ненужное взвесь!
Если живешь ты без мудрости, зря ты живёшь,
Кто бы ты ни был — бродяга, хитрец или царь.
(Крик обезьяны, баньян и тропический дождь.)
Только Шекспир не пират среди всех англичан!
Ветхой коричневой паклей протри лазурит,
Тот, что от матери Брахмой оставлен тебе,
С дерева белый мудрец «путь-есть-плод» объяснит,
Тот, что, как молния быстро приводит к себе…»
Голос магнолий сильнее, чем в джунглях пожар,
Тигр и олень, что со звёздами, к Агре летят,
Дождь из росы, лес вековый и крик обезьян,
Стоны любимой, прохлада и чёрный агат.

Совсем чуть-чуть

Совсем чуть-чуть, совсем немного коснулся я любимых ног,
На мраморном полу тревог мне снова долгая дорога.
Совсем немного и чуть-чуть, и всё забудем в отраженьи
Горячих губ, горячих рук, в пыльце магнолии круженья.
Совсем чуть-чуть…Немного сил осталось у судьбы в Ассаме,
И Лондон встретит нас в ночи всегда угрюмым и печальным.
Ещё чуть-чуть, ещё глоток, индийского кувшина руки
Похожи на твои, зато меня обняли от разлуки…
Ещё немного тех стихов, Сарасвати красивой ноты,
Совсем чуть-чуть — и нету слов, а только звёздные полёты.
Прощай, Бомбей! Бенарес грёз. Сегодня отойдёт наш поезд,
И хны чернее колесо, а сердце — пряностями ноет.

Сам ничего не пойму

Сколько же рук у Лакшми, столько в сердце свободы и сил.
И я не знаю, что выбрать мне, чёрную, белую пешку.
Сколько жебыло всего, ураган, и внезапности миг.
Что вдруг возьмёт, принесёт мне богиню не мешкая.
Я, из тандури хлеб, очень сладкий на вид.
В красное с белым кашмирское выряжусь сари.
Ты, как Парвати, а я, как учёный-старик
Если умру, то не стерпишь ты в этом серале.
…Ни колеблясь ни миг, ты взойдёшь в погребальный костёр.
Ведь я старше любви лет на двадцать, а может быть, боле.

По ночам

По ночам под звуки флейты бродят звёздные рассветы,
и сестра моя под утро в поле рвёт святой чампак.
Бубенцов чеканным звоном в отдаленьи где-то, где-то
всё идут мои минуты день за днём в созвездье Рак.
Шерсть прядёшь ты, низко-низко наклонившися над челном,
ну а я всё время вижу, что ты жизнь мою прядёшь.
И в субботу ранним утром мы все вместе с Кали-гневной
будем заклинать богиню, чтоб пошёл хрустальный дождь.
Кто же знает, ведь возможно! В прошлой жизни, часто-часто
говорили мы друг другу много-много полуслов.
И в сетях любви как-будто, на мгновенье, несчастно,
к жизни следующей мы строим тихо-тихо мост из снов.

Двери

Друг мой, ту дверь, что выходит на юг, распахни,
глянь, и увидишь ты снег на вершине горы.
В белом халате из хлопка аскет там сидит,
йогу ветров постигает, ведёт дхарани.
Друг мой, окно ты на юг, не скупясь, распахни,
глянь, и увидишь верблюдов моих караван.
В сари из шёлка жена, и считает долги,
в жёлтых монетах сверкает от снега гора.
Друг мой, ты сердце своё на восток распахни,
глядь, и увидишь, что нету там вечной души.
Боги в цепях-ожерельях и то там одни.
Друг мой! Ты сердце своё, не страшась, — распахни.
Кто меня колдовством у порога
Кто меня колдовством у порога держал моего?
Кто сказал, что неизменны небо и эта земля?
Кто сказал мне, что тело с рожденья, с зачатья его
вечно будет любить, о, Фатима, одну лишь тебя?
Как мускусный олень, у которого вынули ум,
я всю ночь не боялся отравленных сладостью стрел.
И, возможно, в ту ночь я в реке и в любви утонул,
а, проснувшись, кружился, считал твои вишни и пел.
Кто не знает тебя, о прекрасная дева лесов,
пусть хоть варвар какой-то из этих пустых англичан,
тот вовеки не скинет замок из сансарных оков,
кто не трогал груди твоей, друг мой, не любит тебя!
Только не снимай ты светлый шарф
Только не снимай мой светлый шарф, даже если вдруг иного нет:
родину родную не предав, попаду героем на тот свет.
Паранджу, родная, не снимай перед англичанином пустым.
Даже если он тебя совсем за край увезёт за счастьем холостым!
Пламени ты яркость не гаси, что так сожжёт меня в святом лесу.
Не волнуйся, дорогой азиз, тайну, не раскрыв, я унесу…

Гаяне Тадевосян

Смотрю, как пляшет голубой павлин.
Вообще, он золотой павлин, конечно.
Крылом рисует эпсилон и пси,
на Запад полетит потом навечно.
На Запад… Ну а здесь, мой друг, Восток.
И алыми, как твой рубин, губами
Целую вязь на урду этих строк:
Синьцзян, Сиань, Кавказ — незабываемы!
Бенарес и Тифлис, Баку и Мор,
и Ереван с Тбилиси шумным гулом.
Морской звездою — пятигорский двор.
И те, кто полегли за саксаулом.

Восточное

А.

Весь пол посыпан золотым песком
как мандала устройством мироздания.
Перед отбоем у спецназа стон
присягой данной древнего признанья:
мы все, давным-давно, ушли в восход,
в восток, отрезанный ломтём и долгом.
Нам остаётся только лишь расход,
и расставанье, видно, будет долгим!
Б.

Предать тебя – предать Восток!
Восток моей минувшей боли.
От пагоды — всегда восторг!
Любви, который пуще воли.
И скалы с ветром, что зимой
всем грифам истрепали крылья,
как сливу терпкую мумё,
мне сердце инеем покрыли.
Почти совсем как южный лук,
любви твоей тугое тело,
возможно, тысячью разлук,
что мир так создал неумело,
восток моих минувших дней,
мол, «расцвели каштаны в тусе»,
от ночи к ночи холодней,
лишь зубы чувствую в укусе.
Предать тебя – предать Восток!
Восток моих минувших дней.
И трассером, наискосок, — мечты.
Не ставшие бедней.
В.

Прокляты рабы динара, прокляты рабы дирхема,
Аллаха воинов мало, много людей тотема.
Много невольной воли, много свободы будет.
Знал бы свою я долю был бы давно я в людях.
Фаустпатроном кармы, выстрелом в небо сине,
странно, но в месяц Дхармы книги покрыты ине…
Странно, но год халяльный нет, не идёт свободно,
знал бы, спросил в астрале, кто нам устроил отдых!
Много людей-тотемов, то ли ещё здесь будет!
Как авизовок схемы — люди, сплошные люди.
Сплю, а во сне я вижу: наш Милорад-свет-Павич
краски развёл пожиже, значит, Восток тут правит.

Г. (1. К кореному гуру)

Узел из слов на подушке салатного цвета,
он на рассвете такой же, как узел из снов…
Я умоляю, сними свою шапку обетов,
ты, к кому сердце моё вдруг навечно ушло.
Узел тот ты расплети из волос своих длинный,
как наша жизнь, о короткий, праведный, что ж,
дикой тревоги хазарской старинным алтыном
купишь мне сердце, и высадишь в спелую рожь!
Косточку вынешь из финика, сыр внутрь положишь,
сыр, о ведь белый магнит, он сильнее души.
Знаю я плоть твою, знаю костей твоих, кожи
нервосплетений узлы, но ты так мне скажи:
град ниспошлю голубиного жемчуга боле,
но не ломай мой пожизненный святый ретрит.
Лучше я чанг принесу, и накатим мы, что ли,
после тибетского пива и сон не болит.

(2. Проза в Персии)

В Персии проза прозрачна, легка, воздушна,
нет, не понять её, хоть ты и в битве сыт!
Ты соскочи, джан, с коня, умоляю, слушай:
Лэйли могила Менджуном в надир звенит.

(3. У старой ивы по бокам)

У старой ивы по бокам
мы вознесём флажки на счастье,
салам всем скажем старикам,
себе мы не попросим власти.
Каспийским морем отдадим
весь долг, когда они уснули,
а после к милой полетим,
верхом на золотистой пуле.
Вдруг превратимся в белый дым,
и будем долго этим дымом.
Поёт зелёным муэдзин,
как минарет над херувимом.

Е.

На закваске из лекарственного ветра
так же редко, как пути Камней и Птицы,
пересёкся я с тобой, а, всё-тки, бедному,
мне в Москву пока никак не возвратиться.
На картине, как в мечети, очень тихо —
путь прямой почти всегда такой короткий.
Ты прости меня, как Папа еретика,
не Петров я, дорогая, и не водка.
что из кости светлых гурий ты возгнала,
обожгла в бериллах ада или рая,
молча выпью, и цветы святого сала
упадут на землю, нежно замирая.
И я песню пропою тебе, холодной,
«обещание не меньше суммы долга»,
десять тысяч лет пройдут в пути свободно:
на Востоке, джани, нету кривотолков.

Ж.

Здесь, на базаре я не буду долго,
возможно, в этом карма виновата,
домой поеду, улыбнувшись колко:
— Бабла не надо!
Приехав, свой кафтан поставлю в угол,
сегодня за болтливость он наказан,
но правду не смогу сказать я другу:
— Я из Шираза!
Да. Но возьму совсем немного шёлка
взаймы у полосатого халата.
Ведь тыщи лет пройдут души осколков:
— От вех хиджрада!
И тёмно-тёмно кардамонной ночью
в гарем отцовский снова проберусь я,
украсть твои хтонические очи.
— До приэльбрусья!

З.

Матерью ты родилась, или на дереве тута, мне непонятно, как будто всё это мираж!
Только в той жизни я знаю, я ведал цикуту, горы, ручей, этот дом, что теперь уже наш.
Он дом неброский, из книг и из сладких коробок, тех, что остались от жёлтых твоих козинак.
Рядом арык, и закопана чёрная водка мёдом-нектаром для дервишей всех и бродяг.
Челку откинув на лоб, даже шейху не внемля, гордо ступаешь по грешной земле, и сухой!
А я рисую углём на коленях графемы, Может, аллах улыбнётся и
даст золотой.

И.

Не поймёт богатый суть Востока, бедный же монах её нашел.
Если на Востоке сердцу плохо, это очень, очень хорошо!
Чтобы научиться видеть сутры, в сердце ты любимой посмотри —
Мудрым будешь на второе утро. А на третье скажешь, что постиг!
Ты не верь мне, не проси, не бойся, ты ходи одна, всегда, одна:
на Востоке видно только солнце, правда сильным мира не нужна.
Если матерьяльное отринем, мы найдём священный наш кааб.
Знаешь, Фата, что мне здесь в пустыне снится фиолетовый араб.
Кто комосом в неведеньи распят
Кто космосом в неведеньи распят, самообманом в небе презираем,
грехом не грешен, церковью не свят, в России, как извечно, пьесу ставит.
Блудница, мытарь и разбойник, так. Уж повелось, наверно, было былью…
И болью предков, только просто так, чернобыльской полынью и ковылью.
Рассыпавши смарагды и сапфир, из глаз твоих, черней китайской розы,
в сандаловой оправе розу мира несёшь в мои спасительные грёзы!
Давай, любовь, напишем о любви! Которая любовь не обманула.
Так, что османской трелью соловьи расплавят весь песок у саксаула.

Подражание Бабрахиму Мящрабу

Помолчим мы на горском наречье, вязь рейханных по золоту строк.
Базиликово небо, и плечи всем мужчинам тяжёлый оброк.
Моя Шейла у шаха в опале , не сыскать драгоценных камней!
Ну а рикша всё крутит педали сасанидских айлантовых дней.
Твои брови, как сутры красивы, но с годами всё меньше желаний и сил,
как ты знаешь, в сансаре счастливы только горный опал и берилл.
Я бы отдал души самоцветы
Я бы отдал души самоцветы
за касанье с тобою одно.
И конечно, что небом согрето,
за синцьзянское это вино.
Если видел тебя, с сыном неба
я тогда, с Фирдуси наравне.
И возможно, что вовсе я не был
в Пешаваре на мёртвой войне.

Утренний хаш

Хафиз, диван. В питейном доме в газелях спряталась орда.
Знакомый хуже незнакомых: семь бед. А ты — всегда одна.
Вознёсся мраморной капелью, нет, мы с тобою вознеслись.
Открытой половецкой дверью айланта киноварь, держи!
Каким-то странным кадром в спину как у Кустурицы сюжет,
отринув всё, не всё отринуть, с Экзюпери вести обед.
Сказал бы, кто всё это плавит?..Но вот затикал метроном.
…И только вечер шепелявит над хаша праздничным котлом.

Сераль

Из стен великого сераля, серее самых старых стен,
младенца Мука воскрешая, без эпохальности проблем
каким-то старым графоманом доносится старинный звук,
слегка приплюснут, вечно странный, и я, как старый нибелунг,
иду, сонату сочиняю о просветлении в момент.
У стен великого сераля, серее самых серых лет.

Манdалай

«Это было всё, да сплыло, вспоминай не вспоминай, севши в о’мнибус у банка, не доедешь в Мандалай. Да, недаром поговорка у сверхсрочников была: — Тем, кто слышит зов Востока, мать-отчизна не мила! Не отчизна им мила — пряный дух, как из котла, Той земли, где плещут пальмы и звенят колокола. На дороге в Манdалай…» Киплинг.

Я, может быть, в Индии жил, или сразу в раю,
сверхсрочным оставшись в святой непонятной мне Азии,
но часто во сне лучик солнца над бездной ловлю,
одежду чтоб вешать, устав от житейских оказий.
А утром, проснувшись, другой я совсем вижу сон,
тут нового нет, только содом с гоморрой привычный,
и я, как змея, что в корзине плетёной времён,
иль в утро прорвусь, иль, уснув, насовсем обезличусь.
И, чтоб не порвалось внезапно судьбы волховство,
чтоб стебель аира сорвать, что всё ближе и ближе,
друзья, ту молитву в последний начёт сто восьмой
прочту сто девятым, хоть плохо я истину вижу.

Читая старинное

…tаджик Руми, iндиец Дэхлеви,
поверьте мне, Абдурахман Dжами,
спаси меня, спаси, Шахид Балхи,
в руин таверне обними, Rуми!
Поклон, великий zодчий Рудаки:
Читая Фирдуси, грехи lегки,
тут, как змее в бамбуке, только vниз
иль вверх прорваться, Шамсеттдин Khофиз.
Сомнение в своём друге
Мысль исчезла, недоисчерпав похоти и истины воли.
Сколько будет этот сплав? Я уже болен.
И ещё — забрести в чайхану, заскорузлый лоб смазать чаем, будто мысль увлажняешь.
Это значит, ты здесь уже не нужен, и жизнь одну за страданием не замечаем.
Значит, и тебе нет нужды ни в чем: отречение, пустота, сострадание, випассана.
Всё равно ты здесь ни причём, ширина ли, друг мой родной, глубина ли.

Одинокая лампа

Одинокой лампы качается свет,
и летучей мышью фонарь.
Кос-халва — прощенье, гора – щербет,
а рахат-лукум мой — печаль.
Далеко ли, близко город Ташкент,
где с корейским перцем морковь?
Та, что пахнет морем пропавших лет,
как хороший, искренний морфий.

Отпусти этот вечер

Этот вечер ты отпусти, смотри —
журавлиный след в небесах,
ведь сегодня выпущен джин один
у моста в Лиловых горах.
Не спеши узнать равновесье сил
о своей нелёгкой судьбе:
видишь, след полёта уже застыл
у звезды Лилит на губе.
Не гадай, ахчик, ты давно сестра
Хорасана и Бухары,
и клянусь тебе, как придёт весна,
испекут ветра пахлавы.
Не вернёмся больше мы все в Мары,
ведь никто ещё никогда
след апсар не видел до той поры,
разрешит как это судьба.
Всё равно душа широка.
Все равно душа широка. Душа.
А под ней — сосна и бамбук.
Только ночь нежна, как твоя щека,
Абигайль моя, Истанбул.

Запоминайте ваши сны

«Запоминайте ваши сны…» Ю. Юна

Запоминайте ваши сны, ведь в них любимые кочуют,
они душе как хлеб нужны, душа и сон — всегда ошую.
Сетара, домбра, баглама, за родинку одну, наверно,
и Самарканд, и Бухара падут к ногам моей неверной!
Неверны губы и рука, но в страсти к звёздам повторяю:
лей, виночерпий, мёд, пока черпак себя не исчерпает!
Благоговею и горю. Мой сон — помощник, друг мой верный.
Июнь не равен январю. А барс не равен горной серне!
Мой снежный лев, неси меня, пока меня не обезглавят,
Но и тогда сойду с коня. И добегу к воротам рая.
Хофиз, нанизывай стихи, свои напевные газели!
Так, чтобы в небе ожерелья из звёзд полярных зацвели.

По лунному полю

Нас именем знаков простых занесли в каталог,
(не знаю, что лучше, покой или сербная воля),
по лунному полю, братишка, пошли в круговой
обход мы, читайте, конечно, по минному полю.
Ведь сколько нам дал этот день, не читая, не счесть,
как та светотень колеса от судьбы в дискотеке,
по лунному полю идём, невзирая на месть,
когда перейдём, будем жить у него в картотеке.
И я, веселясь, всё стою и стою под дождём,
а, может, его в своём сердце я сам и придумал,
то лунное горе, куда мы за счастьем идём
по этому минному полю и ночью, бездумно?
И та, что когда-то была Мандаравой Зурхи,
принцессой из Карчена, молча обнимет нас в слёзы:
мол, мы серебром это минное море прошли,
а золотом лунное море прошли, видно, тоже…
И мы, отдохнув там душой насовсем, навсегда,
вернёмся обратно с обычной армянскою долей —
мацони допьём, доедим утром хаш и айда
по лунному полю, братишка, по минному полю.

Ты меня не гони

Ты меня не гони, скарабей, не прошли ещё годы и годы,
в сердце будды огонь потушить навсегда не спеши.
Не гони, у рожденья и смерти одна ведь природа:
нету «я», «человека», «существ» и нетленной «души».
Нас ОМОН положил на асфальт просто за, просто за неприличье,
то, с которым кавказцы встречают незваных гостей,
ну и пусть, им простится, они ведь все в масках, обличье
скрыли плотно, чтоб дров не ломать, НТВ-новостей.
Это, в общем, неважно, а важно, а важно другое:
там, в Афгане его звали «дух», а тебя «шурави»,
и потом после дембеля вечным и звёздным изгоем
ты из боли санбатов газелью взлетел к Низами!
Отпусти этот вальс, никого так и не опустили,
ну а выше других нам самим и не надо стоять.
Фирдуси вяжет розы, и небыли всё-таки были.
Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три. И 4, и 5.
Я всю жизнь бы отдал на размен
Я всю жизнь бы отдал на размен,
на размен бы отдал по рублю,
как плохой афганский бизнесмен,
дочь бы замуж выдал за луну.
По святому порублю, братва,
я ведь не из ваших мест проросль,
но не буду — стынет голова,
и комета крутит небу хвост.
На ямахе с визгом прокачусь,
прямо до червонного Кремля —
я четыре месяца пощусь,
как велит коран и Хезболла.
Я всю жизнь и отдал на размен,
разменяв на ветер свой афган,
только это ветер перемен,
и сегодня, нохчи, я не пьян.
В кофе нам волшебник подмешал
шесть щепоток ангельской земли,
жезл и джезву вставил в Бадахшан,
а корабль снял в Абу-Даби:
там растёт гранат, но не взрывной,
(надо б нам сознание узнать…),
а в России минус пять весной,
и до мая чисто — 5.
…Дембель акмеической судьбы,
рубаи протяжных третий тон,
остаются, в общем только сны.
Да проснувшись, это тоже сон.

Никому

…из дома выйдешь оглянёшься нету боле того кольца лихих ночных проспектов и некого нам ждать хотя тем более иллюзий тоже нет в стране советов и вот стоишь один смотрящий в небо в пыль в год гламурный болью из чужбины а на компьютере цветы поэтам но вместо ваз у кипарисов спины на каждой по-китайски тронным стилем вот мол пашок а это вот андрюха который кокаинил слез убили не знаем кто и как навечно глухо той ночью сам в себя направил муху наш саня что не вру и буду гадом сильней кавказцев был славянским духом и отобрал у нохчей автоматы а вот колян кричу ему братуха но нет мне не обнять с косичкой колю один за долгом он в порше почухал и навсегда остался в вечной доле и если бы вернуть назад то лето как в детстве каравай вести по кругу того бы не сказал не сделал это я б 93-ий выбрал другом…

Два лика, две луны

Любовь, пока ты в сердце – я живу.
Два лика, две луны, два красных солнца.
В тумане свет, но я его пойму:
альпийский луг и искренности горца.
В какой же звон? Какою красотой
мой стих в душе неясно отзовётся?
Святой сатир? Полуночный ковбой?..
Два лика, две луны, два красных солнца.
И я иду, назад дороги нет.
По кладке из улыбок и призренья.
Два лика, две луны и красный свет.
Как Назарет, прямое восхожденье.
Любя любил, любовь не удержать.
И это справедливости движенья.
Идёт сонет. Горчит мирская стать.
И мы опять в объятьях англетеров.
Но есть любовь, что выше…и сильней.
Всего того, что пошлостью зовётся.
Гончарный круг. Старинный театр теней.
Два лика, две луны, два красных солнца.
Два лика, две луны, два красных солнца.
Два лика, две луны…
Ещё один симптом любви, слова пигмея
Ещё один симптом любви, слова пигмея,
Кори разлуку не кори, корить не смея,
И говори, не говори, от муки жажды
Любовь неслышно обмани, хотя б однажды —
Те голоса привычных лет, совсем не скучных,
Поэт – он вовсе не поэт, поэт – он случай,
Одним движением руки себя отринув,
Разрезан хайку на куски, а хокку в спину,
Надолго этот лес густой запомнит эхо,
Мол был поэт, а дальше нет, а дальше эхо:
Ещё один поэт погиб, ещё разлучник,
И нет страданий, нету бед, аятов скучных.
Если б ты была в святом серале
если б ты была в святом сера-
ле,
были бы и все грехи лег-
ки,
чтобы светло-жёлтым твёрдым ла-
лем
резать светло-жёлтые сти-
хи,
и сераль как символ мономи-
ра,
то, куда идём и не дой-
дём,
пусть сияет золотом ампи-
ра,
с гор Удана спустится дож-
дём,
и всегда, в вечернем синем мра-
ке
будет чудиться одно и то
ж:
будто нам на стрелке или в дра-
ке
надо защищать святую
ло…

Мириам

Кто синолог – научится тот,
Зажигает кто блюзы, тот весел и смел,
Ну а я, поц армянский и мот,
Жизнь свою поведу на расстрел.
Что, кричите, что я демагог:
«де-баркадером ма-шет Го-ген!»
Ну, а если другой я, мой Б-г?
Поведу жизнь свою на расстрел!
И я буду постить и постить,
ночи все отдавая стихам —
Приведу свою жизнь погостить,
расстреляю, отдам Мириам.
И пусть вставит мне стебель в дыру
на макушке моей расписной,
Если тень не увижу к утру,
я, конечно, усну, ангел мой!
В прошлых жизнях придумав тебя,
в этой жизни опять полюбил…
Мириам, ангел мой дорогой,
мой оккультный худой серафим.
…И пусть отец сириец у тебя,
а у меня, конечно, армянин,
святой дервиш с мечами средь дождя
всегда сухой, на нас двоих один.
Он махнул нам рукой и сказал нам, ребята, поехали,
нету больше, мол, «личности», «я» и поста «человек»,
только падает бурым, густым тем вареньем ореховым,
лепестками, как текст, наш московский готический снег.
Пусть мне имам из Мекки хадж объявит
«Согласно арабским мифам, джинны некогда предшествовали людям. Потом они перешли в другую реальность и теперь «заморожены» в ней, находятся в «спящем» состоянии. Маг Магриба, коснувшийся Пустоты, легко может ввести одного или нескольких из них в земную, а тех людей, которые имели с ними контакты, называют «маджнун», или «одержимыми силой» («совершающими деяния»). Однако в наше время это слово переводится ещё и как «безумный человек». Вот почему Абдула Аль Хазрета, записавшего «Некрономикон» считали безумным поэтом. В старину все арабские книги писались стихами, включая даже такие ортодоксальные труды, как Коран.» «Книга Сумерек»
Пусть мне имам из Мекки хадж объявит
За сатанинские мои стихи гяура,
Когда крестьянским серпом обезглавят
Меня, закат с восходом сложат суру:
«Сегодня у маджнуна праздник —
Смешалось всё в его крови —
Вино и пламень, лёд и classic,
Дань знакам, бремя о любви!»
…И, закончив бой, мы пьём агдам,
мегазвёздные грызём орешки,
нет, ребята, никому я не отдам
дакинь тех и индианку Хешки.
И по-кавказски я совсем не мудр:
Смог заучить навечно я когда-то
Четырнадцать стихов, пятнадцать сутр,
Пять тысяч шлок безбашенных аятов.

Аль Азиф

«Аль-а -зиф!», так кричат цикады ночью.
А я тебе прочту Эдгара По.
Халялен месяц и кошерны очи
в Хайдарабаде, выйдя из метро.
И пусть дервиш продаст нам этот месяц,
устало заработав жёлтый франк,
крем-карамелью полночь точно взвесив,
нам завернёт Марокко на века!
Пусть демоны беседуют ночами,
слагая сатанинский свой аят,
у них у всех Россия за плечами,
и сотни, сотни лет тому назад.
…и кармическим адатом ты — одна,
Меряно тебе, или немеряно,
Пусть смеются, всё неважно, но беда:
пыль садится на горячее дерево.
Скорей уйти бы нам в тот сон
Скорей, скорей уйти бы нам в тот сон,
Что нам заменит утра лазарет —
Там всё листает «Некрономикон»
Араб безумный Абдул Аль Хазрет.
Нам он ответит вдруг кивком,
И, может быть, во сне, под утро,
Все те, кто с правдой был знаком,
Затянут «Песню Махамудры».

Таверна среди руин

Как мне жить не скорбя, если денно и нощно в ушах
дакинь песня звенит: «Падишах, не кори Бадахшан!
Муж учёный, что кельи своей никогда не покинет,
знает мир весь огромный, как серьги из туфа в ушах!..»
Как мне жить, если плачешь, что нету скрижаля судьбы,
Иль кричишь, мужа вновь обрести собираешься ты?
Из Фучжоу уехав далёко-далёко на север
наслаждаться безвкусьем заморской, холодной еды?
Объяснив всё тебе сотни раз, всё молю я,
пойми, что сказал нам попавший в опалу седой Рудаки:
«Я тебе всё прошу, отпущу, но скажу, обнимая: —
Среди варварской русой орды не найдёшь рубаи!»
Пять сестёр Церингма охранят да тебя на пути,
не позволив гордячке горянке из дома уйти.
С точки зрения истины вечной ни ада, ни рая,
кроме сердца слепого, вовек никогда не найти!

Шёл тропою нехоженой
Шёл тропою нехоженой
По Востоку абрек
Хорошо был он сложенным,
Белозубым, как снег.
Настоящей красавицей
Эта дева была,
Та, которая нравится
От двора до кола.
И волшебною сказкою
Полюбил её он,
И небесною ласкою
Он вошёл в её сон.
А когда солнце грянуло,
Не проснулись они,
С ложа свадебно-пряного —
Прямо в лучшие дни.
Витиеватостью таверны
Витиеватостью таверны
нарисовав пытливый вкус,
идет старик тропою серны
из Бадахшана в Ноуруз.
Старик идет туда годами,
как десять тысяч коти кальп,
и в бадахшанском горном храме
пространства-времени рвет скальп.
Блокирует удары жестко —
какая, к черту, тут вода! —
огонь и небо на подмостках
да вся турецкая орда…
Вскипает кровь в армянских жилах,
играют горы-басмачи,
он всеми днями дней немилый,
и Карабах в груди кричит.
(Убил он человека в Поти,
а нет бы, тот его убил.
но больше жизни правды хочет.
последним напряженьем жил.)

Синцьзянский вальс

Удумбарский цветок, забери ты меня
Тем лазоревым, призрачным, храмовым небом,
И молю, Гёсер-хан, твоего дай коня,
Прямо в Западный рай, где давно так я не был…
«Я менял города, я менял и менял имена»,
И гандхарвов зеленым, прекрасным молитвенным звоном
Я молю, Гёсер-хан, Гёсер-хан твоего дай коня:
Ведь один перегон, это сто, это перегонов!
И тогда в Вайшали, флаг победный держа,
Пять корней, семь разделов и восемь обетов,
Птицей с общей судьбой, на ветру весь дрожа,
Я пойму, что я был. И, естественно — не был.

Тарикат

Накшбанди, суфийский тарикат — «как же свеж тот розовый гранат…»,
до зари — Джалялладин Руми : «Время знать – «вукуфи замони».
«Хур дар дам» – ум в сердце сохрани, «халват дар…» — в толпе будь одинок…
(Как тогда у нас в Пули-Хумри, «хоть пыли-умри», не дай вам Бог!
Алишер-прекрасный-Навои, Хорасан и тимуридский стяг,
рисовал манжетом тень змеи, мевлеви, Россия вам не враг!
«Месневи», Хасан Хусамеддин, как же так, ведь дождь, а вы сухой?
Как дервиш, поющий о любви! (Иль в Пенджабе выстрел холостой…)
Тебризи, учитель и поэт, говорите, камень — это я? Здесь, в Гонконге, виден Южный Крест. А в Москве не видно даже дня.

Примечания: Тарикат – в суфизме путь познания Б-га и синоним братства-ордена, следует за шариатом, мевлеви – название ордена странствующих аскетов – дервишей, часто обладавших большими магическими способностями. «Месневи» или «Двустишия» — самое значительное произведение знаменитого поэта, шейха и мистика Джалялладдина аль-Руми. Это поэма в 50000 стихов, составляющая кодированную энциклопедию эзотерического ислама. Её натурализм способен шокировать европейского читателя, для Востока он обычен. В Турции и Индии она популярна больше, чем в Иране. Хасан Хусамеддин – любимый его ученик. По преданию, исполняя ритуальный танец в двумя позолоченными кривыми саблями под проливным дождём, сам о всегда оставался сухим. По учению суфиев, истина, заключенная в нас и в листе бумаге или в камне, с точки зрения высшей мудрости, одна. Поэтому мастер может взглядом снять с ветки дерева гранат или обернуться орлом, чтобы облететь вверенные ему в охранение земли. Все выражения в кавычках на языке фарси.

Рахмати колон (Спасибо!)

выжег семена и рая, и ада,
рахмати колон ей, а сердце плачет:
он всё говорил, а, может, не надо?
а она сказала: а как иначе?
а он говорил ей: прости, ошибка,
зарплату повысят, всё-таки дети,
она повернулась, выгнулась гибко —
в контур «Cartier», и пастелью плечи;
он говорил: это всё неправда,
она ушла, раскидав все вещи:
выжег семена и рая, и ада,
рахмати колон ему, этот вечер.
вечер сиреневым, друг мой милым,
чай тоже синим, а дверь зелёным,
рахмати ещё поливать могилы,
сколько там колонн?.. нам арабским тронным:
святой Хизир, пусть пророк рассудит
женитьбы все наши и наши свадьбы;
рахмати колон им, всем нашим судьям,
рахмати колон им, а не иначе!
рахмати колон им и иве белой,
рахмати колон псу, густому лесу,
чай мы пишем синим, а вечер смелым:
рахмати колон ей за то, что честно;
сколько ещё будет нежданных судеб,
сколько ещё будет шальной удачи.
пулю он поймал в Газе белой грудью,
небо пишем красным, а как же, бача?
плачу я не часто, рахмат созвездьям,
а не было бы горя, не плакал вовсе.
рахмати колон всем белым одеждам:
пухом тополиным, в мюрадов постриг.

Сиань — Урумчи — Сиань, Грант Грантов, 2010

Orphus: Нашли опечатку? Нажмите Ctrl+Enter

Автор: grantgrantov

- 别去打听丧钟为谁而鸣. 它鸣为你, 鸣为我 - ПОДТВЕРЖДАЮ ПИСЬМЕННО СВОЕ БУДУЩЕЕ: я уже отрезанный ломоть, hard bread! Мои сны и мысли нелинейны, они роятся, роятся, роятся, разветвляются в разные стороны, они существуют все одновременно и благодаря этому проникают в мою жизнь и наполняются ею в большей степени, чем какая бы то ни было фраза! Вы знаете это из своего опыта. Чтобы отразить в своих произведениях мысли и сны, я решил превратить свою жизнь, в которой слова, как вороны на проводах, располагаются одно за другим, в нелинейный феномен. Потому что письменный текст это всего лишь графическая тень фонетического тела. Если хотите, мои неумелые, не редактированные тексты есть образ распада пространства и времени, которое делится на коллективное мужское и индивидуальное женское, "инь" и "янь". И что мужчина ощущает мир вне своего "я", он во Вселенной, а женщина носит эту Вселенную внутри себя (ниже живота). Поэтому поймите: лучше сгореть, чем раствориться. В песнях улицы, горя и нищеты. В мае 2013 этого года был трижды номинирован на премию "Народный поэт"; http://www.stihi.ru/ Мои любимые строки жизни: Бр(ателл)о! 手把青秧插满田,低头才见水中天,心底无为方是道,原来退后是向前. Вот так примерно.

Princess Di
2011-05-12 04:25:44
"Два лика, две луны " просто завораживает.
Рон
2011-05-12 03:13:18
А иногда на Есенина.
Грант Грантов
2011-05-12 13:10:58
О! Рад сравнениям. Кстати, это вечные споры - Есенин или Гумилёв, "<em>...по изгибам зелёных зыбей</em>" или "<em>...чёрный человек, чёрный, чёрный</em>" А от того, как рифмовал Некрасов, Хофиза бы бросило в дрожь. Не надо креститься, дорогие мои, хо<strong>ррр</strong>ошие. Се есть просто плод моей графомании. С уважением, Грант Грантов
Грант Грантов
2011-05-12 13:38:11
Спасибо, графиня! Поклон.
Ма Жен Чжи
2011-05-10 17:49:14
если <em>"единственный реальный критерий любого стиха, это то, нравится ли он после создания самому автору"</em>, то да, вопросов нет :)
Грант Грантов
2011-05-10 09:36:55
Ну что ты! Это ты реально молодец! gg! Настроение: расчувствованность
Infusiastic
2011-05-10 11:14:26
???
Грант Грантов
2011-05-10 14:38:52
Не поверишь, сам немного в шоке:) Искренне, гг
Infusiastic
2011-05-10 15:35:00
Дорогой, ты с дзогченом поосторожнее, гляжу, уже эманаций напроизводил!
irina
2011-05-10 16:16:11
Восхитительно! Спасибо! Грант Грантов,Вы талант...увлечена прозой,очарованна поэзией...
Грант Грантов
2011-05-10 16:40:24
:))) Да это сильно бро гг
Грант Грантов
2011-05-10 16:47:03
Что вы...Спасибо! гг
Грант Грантов
2011-05-10 04:56:09
Молодец!
Грант Грантов
2011-05-10 01:15:49
Пожалуйста, дорогой мой Острополлер! Я тоже) Но писал от души, даже почти плакал иногда, значит всё правильно. Мой друг из Израиля Миша Розенштейн, знаменитый ответом на фразу " - В Израиле много арабского влияния...- Но и еврейского немало:)" как-то в своём блоге по вопросам поэзии написал, что единственный реальный критерий любого стиха, это то, нравится ли он после создания самому автору. Будем держаться этого мнения) Спасибо! А особенно приятно - от вас. Мбо вы тоже...пишите! Искренне, Грант
Грант Грантов
2011-05-10 01:17:08
Рад стараться! гг!
Грант Грантов
2011-05-10 01:19:19
"Есть больное наследство, есть стихи на столе, есть любовь - это средство выживать на земле. Выживать, не старея, не сжигая ни дня, ни о чём не жалея, никого не виня." Это он)
Н.Н.
2011-05-12 01:50:25
Почему-то мне показалось очень похоже на Гумилева... Креститься надо или действительно есть что-то?
Грант Грантов
2011-05-11 22:00:34
:))) ...а садхака занимается только своей садханой) Спасиб%
Alya
2011-05-07 09:55:36
спасибо за прекрасные стихи.Особенно понравились Мой коран и По ночам.Восточная тема всегда заставляет задуматься об истине и мудрости.
ostropoler
2011-05-06 22:35:40
Грант, не знаю, насколько эти стилизации выполнены верно технически, совсем в этом не разбираюсь, но дух передан очень здорово, спасибо большое за чувства!
Грант
2013-03-16 20:57:46
Вот перечитывал свои старые стихи и готов признаться: не дал ислам мне НИЧЕГО. Ну ровным счетом не дал. Честно.