Доктор Ван, 4

Доктор Ван остался совсем один. Хорошо тут, в горах — абрикосы, сливы. Не то, что в городе. В городах-то процветает магерамство. Земляные императоры, феодалы.

…казалось, дух старика ещё был в комнате, и переменчивые тени на стене в ответ мыслям доктора томно, по-азиатски, кивали головой. Они будто бы знали, что столь хорошо передающее современные отношения в китайских городах отношения между людьми слово — магерамство — в ханьском языке заимствованное и происходит от имени одного азербайджанца, которого звали Али Магеррам. И означало оно одно — поборы слабых сильными.

Огромный, два метра ростом, уроженец одного из малоизвестных горных районов небольшой, но очень солнечной республики Али Магеррам был печально известен тем, что нещадно обирал и люто терроризировал заключённых в лагерях Сибири в послевоенной России в конце 40-х годов.

По преданию, это чудовище было неимоверной силы — он мог схватить за горло двух людей, приподнять и в таком состоянии придушить, часто перед этим — изнасиловав. Или запросто открыть носом банку сгущёнки. Ещё его звали «Сатана». По этапам он шёл всегда один, в отдельной каюте или купе. А не желающих сознаться в своих преступлениях администрация лагерей просто подсаживала туда на несколько часов — на мучения. Говорили также, что в карты он иногда проигрывал даже охранников, иногда делая из них педерастов. Обычных же заключённых этот Али заставлял работать до изнеможения и — часто! — до смерти, все их передачи и личные вещи оставляя себе. В неподчинявшихся он, немного глумясь напоследок, обычно медленно вгонял через задний проход свой знаменитый раскаленный лом, который часто носил с собой, нанизывал их как жуков на булавку, а затем ставил «пропариться», или, вернее, охладиться — на сорокаградусные сибирские морозы. Так продолжалось долго. Имя его заставляло обычных рядовых осуждённых падать в обморок. Они падали и кричали, и под этот крик Магеррам начинал погружаться в сон.

Сон Магеррам обычно видел только один, и всегда необычными там были четыре вещи — место, тело, время и страдания. Тело его в этом сне становилось в четыре раза больше его большого обычного и цвета хорошей варёной крови. Кожа, совершенно огрубевшая за годы палачества в тюрьме — такой же нежной как у сказочного новорожденного иранского принца из сказки и хрупкой, словно осенняя паутина. Тело это странно было наполнено чувственностью и плотью, его от них распирало, и было также невероятно чувствительным к любому касанию, словно открытый, подставленный ледяному сибирскому ветру, зрачок, в который кто-то вставляет, держа его голову, просмоленный конский волос — древняя пытка — чтобы ослепить его, мучительно и хитро, как встарь; сами глаза при этом делались треугольными. Волосы на коже завивались вверх, на концах вставая от ужаса дыбом, а руки, ноги и живот виделись огромными, гораздо больше, чем его настоящие покрытые синей татуировкой лапы. Место тоже было какое-то плохое: сплошные мрак и тьма. Вместо земли везде, не оставляя даже площади размером с обыкновенную детскую ступню, раскалённое красное железо. Похожее на горящий в факеле бакинский уголь, вернее, последние, самые яркие и жаркие тлеющие в золе угольки. Как остающийся на дне котла с харчо тузлучок с чесноком, который так любят татары. Они тоже мусульмане, думал во сне Магеррам. Но какие-то не такие. Над виднеющимися вдали тёмными кроваво-красными вулканам — на высоту примерно в локоть от вершины, видел он — постоянно шло оранжевое извержение в чёрное небо, из раскалённого камня и горящих скал, прекращаясь на время, чтобы дать пролиться на горящую землю дождю, из разных видов оружия.

В этом сне Магеррам после совершённых им казней ощущал то вполне физически, материально, он страшно страдал, не отдыхая ни днём ни ночью — да для него, собственно, и не было там ни ночи, ни дня!.. — распаханный вдоль и поперёк, как в Баку разделывают корову, от головы до хвоста, он помнил, что там у него почему-то был хвост — и сожжённый этим огненным дождём из горящей земли и раскалённых камней сначала до костей, или до того, что от них осталось, а потом обращаясь в прах, он страдал так ежесекундно и ежечасно, без малейшего перерыва в пытке, время, Али хорошо это помнил, шло там совсем по-другому, его невозможно было сосчитать в обычных земных годах, оно тянулось веками. И никто не приходил, чтобы его спасти там, ни одетый в зелёный халат святой Хизр, ни пророк Мохаммед, ни сам Аллах, никто. Погиб Магеррам из-за женщины, по слухам, армянки из Нахичеваня — Риммы. В то время мужские и женские зоны часто были рядом и — общались. В одной из них, а именно — в Кайеркане, как его называли, проклятом Богом, вдруг внезапно появилась девушка дьявольской красоты: огромные чёрные глаза, потрясающие длинные белые волосы, Римма. Талия у неё была такой, что можно обхватить сведёнными в кольцо двумя ладонями, ноги точёные, как у мраморных статуй. Была она в буквальном смысле роковой красавицей: из-за любви к ней покончил с собой примерно десяток мужчин — кто под поезд, кто вешался. Были и те, что стрелялись. За два года до прибытия на зону, Римма в постели ножницами в горло убила начальника МВД города, в Иркутске, или во Владивостоке, заключённые не знали точно, но знали, за что — он сфабриковал дело против её отца, чтобы таким образом добиться — её тела. Шокированный неземной красотой Риммы-ножечницы прокурор Римму не расстрелял, а дал — 25. На зоне у Риммы, конечно, сразу появилась подруга — Рита: жуткая, уродливая, вся в бородавках, такая безобразная, что без боли смотреть на неё было невозможно , и ростом почти что с Магеррама. Сильная была — жуть: пальцами гнула гвозди. Поднатужившись, могла согнуть и пятак.

Когда Али увидел Римму, он потерял голову. Насмерть влюблённый лагерный кинг-конг стал оказывать ей всевозможные знаки внимания: дарить отобранные у замученных им узников дорогие украшения и кольца, браслеты, печатки, зубы,заставлял грамотных заключённых, тех, которые, чтобы выжить, читали ему на ночь щедро поставляемые лагерной администрацией книги и газеты — самым любимым чтением Магеррама были стихи — писать ей от его имени — в стихах же — письма, на нескольких языках и ручками разного цвета. Воистине нет предела падению человека, пока он живой, и Римма, зная это, сказала ему: «Я буду твоей — навсегда, но сначала — полюби Риту! Так надо. Сон мне был такой. Цыганка Земфира мне так нагадала. После этого мы с тобой можем быть счастливы.» Откуда-то она знала, что Магеррам верит в сны.

Али повздыхал, но — сделал — полюбил. По зонам тут же молниеносно прошел слух — потаенный!.. — о том, как простая армянская девка обвела вокруг красивого пальчика дьявола Али, заставив его переспать с самой уродливой женщиной всех сибирских лагерей!

Ему в спину стали смеяться, все: от опущенных до оперов, от кобл до заведующих столовой. Про воров и говорить нечего… Из-за этого страшный амбал враз потерял всё то, что он имел — защиту, покровительство и власть несусветные. Предчувствуя месть своего жениха, Римма ночью шёпотом сказала Рите: «Он нас убьёт, точно. Без вариантов. Давай сделаем так — ты ему напиши и приглашай — к нам, а то нагрянет незаметно и — всё. Он придет, обязательно придёт!..» Работали две подруги на разгрузке угля. Сговорившись, девушки положили в печку два лома, которыми открывали створки вагонов, и всегда держали их раскалёнными. Когда Али в своей обычной манере — он не ходил, а бегал по зоне — ворвался к ним в разгрузочную со своим, они стремглав кинулись к печи и с нечеловеческой силой, не дожидаясь, пока Али поднимет свой лом, вогнали ему в грудь беспредельщику — раскалённое железо, цветом один в один такое же, как в его снах. В темноте женщин Али сразу не увидел. Но, опомнившись, он нашёл силы и, зарычав, как огромный раненый зверь, вырвал ломы — схватил за горло обоих убийц, приподняв их на метр от земли. А потом вдруг — так же мгоновенно — умер и упал. Говорят, в глазах его хрипевшие Римма и Рита увидели ту огненную красную площадку и странные двигающиеся туда-сюда и погибающие от разрезающего их напополам дождя из оружия тени.

Как и следовало ожидать, за убийство их не судили, и вскоре они даже попали под амнистию. А два ставших орудием мести железных лома, как реликвия, долго ещё хранились в зоне у начальника оперчасти майора Букреева. Хотя по другой версии они, закалившись кровью монстра-азербайджанца, тотчас превратились в булат и их тайно вывезли на Кавказ, где перековали настоящие мечи…

Да, как говорили философы ста школ, наш ум не может видеть сам себя в настоящем мгновении. Возможно, он может увидеть только свое предыдущее, но не настоящее… И человеку — как правило — бывает очень трудно понять, что с нами происходит в данный момент. И что нас ждёт.

Из старенького радио старика, поставленного на край обеденного стола, на английском доносилось:

На старой Ист-Мэйн Рождество каждый вечер с любимою счастлив моряк.
Зеленый и красный неоновый свет сияет над миром и шлет свой привет —
Зайди к нам и брось якоря!..
И явью мечты обернет Санта Клаус;
И пиво шипит, как вино.
Девчонки приветят во всех кабаках
И барменши вспомнят о славных деньках
На старой Ист-Мэйн, в Рождество!..

Потом кто-то покрутил рукоятку настройки, приёмник немного пошипел и стало слышно, как диктор читает отрывок из какой-то сутры:

— И если мне будет не хватать туши, бумаги или кистей, расколю я тогда тело своё, чтобы достать свою кровь и использовать её как чернила, сдеру кожу свою, чтоб использовать её как бумагу, расщеплю я кости свои, чтобы использовать их как кисти. И не скуп и не буду сожалеть об этом, почитая это заклинание как своих родителей…

Главное, не встретиться с Чёрным Буддой, почему-то подумал доктор Ван. У него вообще было ярко выраженное ассоциативное мышление, он часто думал, надо было ему когда-то поменьше ходить в зал, тренироваться, побольше заниматься филологией. Главное — не встретиться с Чёрным Буддой. Да он и не Будда был вовсе, это всё крестьяне.

Недалеко от Сианя, на западе, в уезде Хуасянь. Тайно начали поклоняться ими самими же выплавленной из куска природного метеорита чёрной статуе, полагая, что это и есть амидаизм ((Одно из направлений азиатского буддизма, «спасение силами другого». При этом практически всё время верующие люди повторяют имя Будды Амитабхи — «Намо Амитофо!», чтобы после смерти попасть в созданную силой его концентрации на западных небесах Чистую землю Сукхавати.)), повторяли «Да здравствует Чёрный Будда, да здравствует Чёрный Будда!..» Она, конечно, и ожила. Начала принимать поклонения.

При этом иногда у неё на лице появлялась улыбка шести-семилетнего ребёнка, иногда — страшного воина, иногда — старика ста лет. А когда становилась чем-то недовольна, начинала летать, туда-сюда. Но богатство принести могла, это правда. И себя тоже — спасала.

Как-то во время пожара один из таких самодельных идолов — потом их уже стали отливать с той, как копии — перенёс себя по воздуху с полки домашнего алтаря прямо в находившийся перед традиционным китайским домом лотосовый пруд, зарывшись в ворох находившихся там опавших почерневших от начинавшихся морозов листьев. Позже он стал почитаем и известен под именем «Лотосовый Чёрный Будда». Но по большей мере — приносили несчастья. Обманывали в предсказаниях, вот что.

Так, самым известным стал случай, когда одна женщина сидела перед таким изваянием каждый вечер долгое время и молилась. Просила как-то её ребёнку помочь поступить в хорошую частную школу, говоря современным языком, пыталась «установить диалог». Была она замужем один раз, собой ничего, вскоре после свадьбы муж начал гулять направо-налево, она быстренько развелась — осталась с ребёнком — и лет двадцать жила одна в деревенской глуши недалеко от какой-то старой заброшенной кочевной стоянки. Была смелая. Однажды услышала ответ и — пошла. Туда, куда ей сказал Чёрный Будда. В соседнюю деревню.

И попала. Прямо в руки горстки каких-то полусумасшедших крутых наркоманов, одуревших от опиума и галлюцинаций. Они её впустили, не говоря ни слова, старший ударом в прыжке сбил разведённую с ног, повалил на пол, потом раздели, схватили пробегавшую мимо чёрную мышь, которыми кишмя кишел тот притон, и — опять всё молча! — при помощи курительной опиумной трубки с длинным бамбуковым чубуком ввели мышь ей в матку. Потом трубку вынули, щель зашили суровыми нитками. Связали и оставили на лежать на полу. И животное, будучи не в силах выбраться наружу, сожрало все её внутренности, изнутри. Умерла в страшных муках.

А в другом случае две беременные женщины, которым идол, притворившийся Буддой, также сообщил якобы хороший адрес, известного акушера, исключительно принимающего роды, попали к разбойникам, настоящим. Те изнасиловали их в извращённой форме, а потом заставили их драться в комнате насмерть друг с другом — наносить удары настоящим боевым ножом, как на арене Колизея. Делали ставки. Дрались подруги голые, не хотели сначала — разбойники угрожали им нацеленными прямо на них пистолетами — не хотели драться по доброй воле. А когда одна убила другую, не сосчитали цель достигнутой, поспешили на арену боя с мечами в руках — вспороли живот оставшейся в живых. Не давая, однако, ей быстро умереть и сжигая ее внутренности азотной кислотой и кусками раскаленного железа. А Будда ведь не убивает живых существ, он спасает их… Эх, невежество! Идолам верить нельзя. Только Будда знет всё, идол — нет.

Доктор Ван вздохнул. Почему мы не видим Будду? Отличие нас от Будды от нас состоит в полной свободе от любой аффектации. Как говорится, «недоступно вам, о, монахи, охваченным пламенем сансары, знать о начале её…» Захваченности, аффектации изначально нам не свойственны, они обретены в результате разделения себя на я и не-я, на себя и других. Ищем не то сознанием и погружаемся в новые переживания, отождествляем себя с ними. На основе этого ложного опыта — судим о новых вещах, интуитивно строя ложные же представления. И эти псевдо-ощущения становятся реакцией на внешние изменения. И пошло. Гнев, гордость, страсть, зависть и неведение. Все пять ядов. Так что каждый из нас, кроме Будды, если приглядеться — совсем больной. А Учение — это лекарство. Только надо принимать, вон оно — стоит на полке. А то, как в старой притче, вернёшься домой с пустыми руками с острова сокровищ, не дай бог.

Случай, по которому доктора Вана пригласили, был такой. Десятого числа лунного месяца, то есть позавчера, когда Падмасамбхава ((Тибетский святой. Покинул мир верхом на лошади по радуге: ушёл в другое измерение, спасать людоедов. Перед исчезновением дошёл до определённого горного перевала, попросил дальше его не сопровождать и своим ученикам дал обет – возвращаться на Землю каждое десятое число лунного месяца, как Он сказал, в «молодой» месяц. Посему последователями дореформенных, старообрядческих школ буддизма, к которой принадлежат доктор Ван и медсестра Маленькая Бай, это день почитается ещё более обычно общепринятых в буддийских монастырях ново- и полнолуния. Звонок с требованием послать доктора в горы прозвучал именно десятого.)) спускается с Медной горы посмотреть на нас, грешных, восточный ветер меняется шляпами с западным, западный с восточным, самого большого врага начинаешь любить, как лучшего друга, бесплодные приносят потомство, каторжники становятся патриархами, и наоборот, а кровь начинает течь не от головы к ногам, в совершенно в обратном направлении, к нему в кабинет внезапно, без стука и в нарушении любого этикета, ворвалась Маленькая Бай. Впрочем, нет, один знак всё же был – перед этим он пролил чай. ((В Азии пролить кофе (и вино) считается плохим знаком, чай – хорошим.))

Как известно, доблесть любого врача, это заниматься любовью с медсестрой на больничной каталке, и неважно, как, а что они с маленькой Бай проделывали регулярно во время его частых ночных – а иногда и дневных – дежурств, была уже не доблесть, а подвиг.

Но работа есть работа, и их отношения никогда не переходили в семейные, а тем более – в нарушение ритуалов. Ибо ритуал есть средство приближения человека к Небу и никак иначе и только так. При «достижении», конечно, ритуал соблюдаться уже не должен, тогда он уже не нужен, и такие люди – пренебрегшие даже ритуалом – в Азии ценились выше всего, но это пока был не их случай. Как говорится, природа Будды не имеет Юга и Севера, а человек – да. И в данном она должна была хотя бы просто — постучать. Хотя бы имитировать, что-ли. А она ворвалась как тайфун «цуфу», волосы всклокоченные, дыхание сбитое, глаза горят, верхняя пуговица оторвана. Вторая болтается на тоненькой ниточке, как и жизнь любого, в этой стране, – и, довольно экзальтированно, сказала:

— Ректор! Тебя! То есть, Вас-с-с!.. Там в районе — ЧП! В Южных горах!.. Говорящая язва! Быстрее!..

Дело в том, что доктор Ван был врачом, так сказать, необычным, «тайным». Он и врачом-то становиться — не собирался. Он и существовал-то только всегда — как миф, полностью исчезнув, выйдя за общепринятые пределы и времени, и пространства, и совершенно став частью «общего потока», подобно тому, как брошенная в море чёрная от йода японская соль мгновенно и без остатка растворяется в тихой холодной зелёной воде, или как пала династия Юань — любители сыра и молока, истреблённые в один день и в тот же день всеми забытые. И жители города помнили только тот момент, когда он ушёл в «великое-быть-может», и ровно настолько, насколько он являлся частью их самих. Доктор Ван имел безопорное мышление. Он был тертоном ((О тертонах — продолжение…)). А тертоном быть трудно.

Ибо как говорится в книге:

Не ходи по улице ночью голым. Не думай, что это странно, красиво. А не то заберёт твою душу Воланд. Будешь в сердце жить с колдовскою силой. Ни покоя знать, ни судьбы-минуты. Не в пещере быть, не с мольбертом в лапе. Лысых гор абрис будешь видеть — брутто. Нетто — станешь последним в кровавой в кальпе!

Orphus: Нашли опечатку? Нажмите Ctrl+Enter

Автор: grantgrantov

- 别去打听丧钟为谁而鸣. 它鸣为你, 鸣为我 - ПОДТВЕРЖДАЮ ПИСЬМЕННО СВОЕ БУДУЩЕЕ: я уже отрезанный ломоть, hard bread! Мои сны и мысли нелинейны, они роятся, роятся, роятся, разветвляются в разные стороны, они существуют все одновременно и благодаря этому проникают в мою жизнь и наполняются ею в большей степени, чем какая бы то ни было фраза! Вы знаете это из своего опыта. Чтобы отразить в своих произведениях мысли и сны, я решил превратить свою жизнь, в которой слова, как вороны на проводах, располагаются одно за другим, в нелинейный феномен. Потому что письменный текст это всего лишь графическая тень фонетического тела. Если хотите, мои неумелые, не редактированные тексты есть образ распада пространства и времени, которое делится на коллективное мужское и индивидуальное женское, "инь" и "янь". И что мужчина ощущает мир вне своего "я", он во Вселенной, а женщина носит эту Вселенную внутри себя (ниже живота). Поэтому поймите: лучше сгореть, чем раствориться. В песнях улицы, горя и нищеты. В мае 2013 этого года был трижды номинирован на премию "Народный поэт"; http://www.stihi.ru/ Мои любимые строки жизни: Бр(ателл)о! 手把青秧插满田,低头才见水中天,心底无为方是道,原来退后是向前. Вот так примерно.

Грант Грантов
2010-11-28 13:44:48
Спасибо, Лентяй дорогой! Трудное это нынче дело - за свои никогда не стану), а кто за это заплатит? Вот и зажигаю, для себя). Спасибо!
Z_ZY
2010-11-23 21:40:00
Печататься. Это хит, с удовольствием бы купил книгу. И каждый день бы ее протирал от пыли!
Главред
2010-11-24 10:24:46
Настоящая литература! Спасибо!
Грант Грантов
2010-11-24 20:54:34
Спасибо! Думаю). гг!
Грант Грантов
2010-11-24 20:56:28
Не за что). Готовлю дальше. Как-Фазиль-Искандер. А то буду "последним в кровавой кальпе"! 麻烦! 格格
Грант Грантов
2010-11-24 21:02:16
ЗЫ. Сегодня пришёл тоже хороший отзыв с "ArtOfWar"(http://artofwar.ru/) Николай Рубан.
.
2010-11-26 06:57:45
ухты...
Грант Грантов
2010-11-26 12:17:44
Спасиб%!
Лентяй
2010-11-28 01:32:21
Пора гранту печататься...