Повеление Неба. От Конфуция к Толстому

Наш давний друг и писатель Владимир Бондаренко от правил свою статью «Повеление Неба», специально для читателей Магазеты.

В одной из своих лекций Михаил Бахтин отметил: «Жизнь Толстого была необычайно органической, с точки зрения индийских мудрецов — классической. Юность он посвятил наукам. В последующие годы предался кутежам и разгулу. В 35 лет женился и занялся приобретением богатства и славы . На склоне лет — отрекся от мирской суеты и посвятил себя служению Богу».

В эту мирскую суету Лев Толстой включал даже написание «… дребедени многословной вроде „Войны и мира“ я больше никогда не стану». Это был путь из писателей в философы. Но и в философии он делает упор на мыслителей и пророков древнего Востока. Как он пишет: «Отброшено всё посредственное, осталось одно самобытное, глубокое , нужное , остались Веды, Зороастр, Будда, Лаодзе (Лао-Цзы), Конфуций…». Это было как бы второе рождение уже не писателя , а оригинального философа Льва Толстого. Произошло это в восьмидесятые годы Х1Х века. И продолжалось до конца жизни. Уже на последнем году жизни в 1910 году его секретарь и друг Д. П. Маковицкий записал в своем дневнике (от16 августа): «Вчера вечером была игра, каждый записывал на один листок двенадцать самых великих людей, а на второй — самых любимых, исключая Христа и Толстого. Л.Н. и Софья Андреевна написали только по одному листку, у них одни и те же любимые и великие люди. Л.Н. написал: «Эпиктет, Марк Аврелий, Сократ, Платон, Будда, Конфуций, Лао-Тзе, Кришна, Францисск Ассизский, Кант, Шопенгауэр, Паскаль».

Но и в своем увлечении философией Востока великий писатель шел своим путем. Довольно необычным. К Конфуцию он обратился, когда уже не только прочел, но и принял, как своё родное — истины «Дао де цзина». Приняв откровения Лао-Цзы, он и Конфуция, на мой взгляд, воспринимал уже по-даосски. Отбирая среди мыслей великого китайского мудреца лишь то, что подходило его взглядам на мир.

Его обращение к мудрости Востока началось в конце 70-х годов девятнадцатого века. В 1891 году отвечая на вопрос, какие мыслители оказали на него наибольшее влияние, Лев Толстой прежде всего подчеркивает «огромное влияние» Лао-Цзы и «очень большое» Конфуция и его последователя Мэн-цзы.

Лаоцзы на буйволе
Лаоцзы на буйволе

Интересно, что в молодости писатель чуть не поехал в Китай. После Крымской войны и знаменитой Севастопольской обороны, в которой участвовал молодой Толстой, его вместе с другими опытными офицерами-артиллеристами пригласили в Китай в качестве военного специалиста. Спустя 50 лет Лев Николаевич вспоминал об этом: «После Крымской войны посылали в Китай людей. Приятель уговаривал меня пойти в инструкторы артиллерийских офицеров. Помню, я очень колебался. Товарищ мой поехал, Балюзюк, но он получил и другие поручения — с восточными народами поступают хитро!..» Заниматься агентурной работой Лев Толстой не пожелал. Но интерес к Китаю остался . И писатель всегда протестовал против опиумных войн и других зверств европейской цивилизации. Он понимал еще в молодости, что восточные духовные ценности ничуть не хуже европейских. Он писал как-то в статье о прогрессе: «Нам известен Китай .., опровергающий всю нашу теорию прогресса, и мы ни на минуту не сомневаемся, что прогресс есть общий закон человечества, и что мы, верующие в прогресс, правы, а не верующие в него виноваты, и с пушками и ружьями идем внушать китайцам идею прогресса».

Лев Толстой первым вступил в диалог с Востоком, диалог на равных, исключающий отношение к Азии с позиции европоцентризма. Толстой как бы смотрел на Азию изнутри. Он защищал самоценность и, как минимум, равновеликость азиатской культуры. И это в ту пору, когда Азия переживала глубокий кризис и была колонизирована Европой. Толстой смотрел далеко вперед. В ХХ1 век.

Учение Конфуция с точки зрения европроцентричности не назовешь философской системой — скорее, оно сводится к следованию древних традиций и ритуалов. Никакой европейской многосложности. Лев Толстой, изложил учение Конфуция практически в одной фразе: «Достигнув спокойствия и постоянства, следовать своей природе».

Уже этой опорой на вечные , не меняющиеся духовные ценности, Лев Толстой был близок Конфуцию. В свой поздний период, пожалуй, первым из великих европейских писателей, отодвинув европейских мыслителей, он на первое место поставил мудрецов востока. В дневнике он пишет: «Моё хорошее нравственное состояние я приписываю чтению Конфуция и, главное, Лао-цзы».

Его абсолютно самостоятельное толкование великого китайского мудреца дает нам представление не столько о Конфуции и конфуцианстве, сколько о самом русском писателе и его нравственных принципах. У Конфуция он берет лишь то, что ему близко, прежде всего этическую и нравственную проблематику, утверждение «срединности» и самосовершенствования. Русскому писателю близко конфуцианское отрицание крайностей, стремление к стабильности жизни и её постоянству.

В дневнике за 1900 год Лев Толстой пишет: «Сущность китайского учения такая. Истинное и Великое учение научает людей высшему добру, обновлению людей и пребыванию в этом состоянии…» Чуть позже в статье «Великое учение», он в уточняет свое понимание Конфуция , Лев Толстой пишет: «Великое учение , иначе сказать, мудрость жизни, в том, чтобы раскрыть и поднять то начало света разума, которое мы все получили с неба…

Древние цари, те, которые желали раскрыть и поднять в своих народах начало света разума, то, которое мы все получили с неба, прежде всего, старались хорошо управлять своими царствами. Те, которые старались хорошо управлять своими царствами, прежде всего желали учредить порядок в своих семьях. Те, которые желали учредить порядок в своих семьях, старались прежде всего исправить самих себя. Те, которые старались исправить самих себя, старались, прежде всего, установить правду у себя в сердце. Те, которые старались установить правду у себя в сердце, старались, прежде всего, о том, чтобы желания их были чисты. Те, которые желали, чтобы желания их были чисты, старались, прежде всего, о том, чтобы усовершенствовать свои суждения о добром и злом. Усовершенствование суждения о добром и злом состоит в том, чтобы углубиться и проникать в начала и причины поступков…

От царя и до последнего мужика одна обязанность для всех исправлять и улучшать самого себя, иначе сказать — самосовершенствование. Это основание, на котором строится все здание улучшения людей…«

Русский писатель осознанно не замечает главную установку Конфуция — соблюдение ритуалов и церемоний, полную подчиненность царям и правителям.

Прошел мимо противостояния Лао-Цзы и Конфуция. И если Лао-Цзы посмеивался над ритуальной вертикали конфуцианства, Лев Толстой , принимая постулаты Лао-Цзы, и в изречениях Конфуция старался уловить какие-то общие этические и нравственные установки у этих двух великих китайских философов.

Он пишет об учении Лао-Цзы: «Основа учения Лао-Тзе одна и та же, как и основа всех великих, истинных религиозных учений. […] По учению Иоанна, средство соединения человека с Богом есть любовь. Любовь же, так же, как и Тао, достигается воздержанием от всего телесного, личного. И как под словом „Тао“, по учению Лао-Тзе, разумеется и путь соединения с небом и само небо, так и по учению Иоанна под словом „любовь“ разумеется и любовь и сам Бог („Бог есть любовь“). Так что сущность учения Лао-Тзе есть та же, как и сущность учения христианского. Сущность и того и другого в проявлении, посредством воздержания от всего телесного, того духовного божественного начала, которое составляет основу жизни человека».

Не обращая внимания на явные противоречия между Конфуцием и Лао-цзы в их учениях, ЛевТолстой в равной степени относит их к великим писателям и мудрецам. Но , будучи русским даосом по всему своему миропониманию, он, отбрасывая ритуальность Конфуция и его правило покорности власть имущим, прочитывает его высказывания по-даосски. Нельзя сказать, что Лев Толстой не понимал принципы конфуцианства, или же не читал многие высказывания Конфуция. Более того, он прекрасно понимал консервативные императорские постулаты его учения. К примеру, он явно был на стороне противника Конфуция философа Мо Ди, утверждающего почти коммунистическую идею равенства всех людей. В «Круге чтения» у Льва Толстого находим: «Среди китайских мудрецов был один, Ми-Ти (Мо Ди — В.Б.), который предлагал правителям внушать людям не уважение к силе, к богатству, власти, храбрости, а к любви. Он говорил: „Воспитывают людей так, чтобы они ценили богатство, славу, — и они оценят их. Воспитывайте их так, чтобы они любили любовь, — и они будут любить любовь“. Мен-дзе, ученик Конфуция, не соглашался с ним и опровергал его, и учение Ми-Ти не восторжествовало».

Теорию равенства и всеобщей любви Мо Ди противопоставлял конфуцианскому положению о беспрекословном подчинении низших людей — высшим. В своем разборе этого древнего китайского коммуниста Лев Толстой неизбежно опровергал своего любимого Конфуция. В 1890 году он писал В. Г. Черткову: «…в китайских книгах, английских, забыл переводчика, которые были у меня и теперь у вас (Толстой имел в виду труд Джемса Легга „The Chinese Classics“ („Китайские классики“ — В. Б.), есть учение о любви Ми-ти. Помните? В учении Менция и Конфуция (в особенности Менция) есть опровержение этого учения. Так вот перевести всё это и составить книгу, в которой показать, что учение любви — как самое удобное (утилитарное) учение — предлагалось ещё вот когда и у китайцев и очень плохо опровергнуто и имело большую силу, — учение земное, утилитарное, без понятия об Отце и, главное, о жизни, то есть о жизни вечной. Очень бы хорошо было». Незадолго до смерти Толстого по его просьбе в 1909 году П. А. Буланже выпустил под редакцией самого Толстого брошюру об учении Мо Ди.


Легендарная встреча Лао-Цзы и Конфуция.
Иллюстрация из книги ’1000 ликов Бога’

Тем более, понимал он и разницу между учениями Лао-Цзы и Конфуция, согласно легенде даже встречавшимися друг с другом. Как пишет великий китайский историк Сыма Цянь : «Когда Конфуций ездил в Чжоу, он спрашивал его о ритуале, и Лао-Цзы ему отвечал: «Вы говорите о тех, кого давно нет и чьи кости уж истлели. Остались только их слова. Благородный муж, когда время ему благоприятствует, ездит на колеснице, а не благоприятствует, ходит с тяжкой ношей. Насколько мне известно, славный купец прячет глубоко, словно у него все пусто. И благородный муж обладает необъятной добродетелью, а своим видом походит на глупца. Откажитесь от гордыни и множества желаний, напыщенных манер и необузданных стремлений. Все это наносит вред вашему телу. Вот что только я и могу вам сказать». Конфуций удалился и сказал своим ученикам: «Птицы, я знаю, могут летать, рыбы, я знаю, могут плавать, звери, я знаю, могут бегать. Бегающих можно изловить в силок, плавающих — вытащить леской, летающих — сбить привязной стрелой. Как же изловить дракона, мне неведомо. На ветре и облаке он возносится на Небо. Сегодня я был у Лао-Цзы, и он походит на дракона».

Конфуций выслушивает с уважением Лао-Цзы, но отказывается его понимать.

Конфуций открыл простой, и удобный властям закон бытия людей. «Правитель должен быть правителем, работник — работником, отец — отцом, сын — сыном. Младшие должны беспрекословно подчиняться старшим, но старшие должны требовать от подчиненных и младших только то, что могут подтвердить своим примером». Но Лев Толстой в этой иерархичности метко заметил и выделил иное:

и царь, и правитель должны всю жизнь исправлять и совершенствовать себя.

В интересной книге А. Шифмана «Толстой и Восток» исследователь пишет:

«Безоговорочно приняв эти принципы конфуцианской морали, Толстой, однако, упустил из виду, что понятие жэнь неотделимо в учении Конфуция от другого понятия — ли, что буквально переводится как „церемония“, „обряд“, а означает обязанность младшего соблюдать покорность старшему… Каждый должен знать свое место. Покорность, почтительность — высшие добродетели… Проповедь покорности…» Не думаю, что писатель упустил из виду понятие ли, он его просто отбросил, как мешающее ему. Если по Конфуцию — нравственное совершенствование и правителя, и слуги — первейшая обязанность, то Лев Толстой как бы подвергает нравственному совершенствованию само учение Конфуция.

Ищет то, что близко и ему, и Лао-Цзы, и Конфуцию.

Сближали Лао-Цзы и Конфуция ненависть ко всем войнам, откровенный пацифизм, которому близок был и Лев Толстой. По сути, у Конфуция он и позаимствовал свой тезис о непротивлении злу насилием.

«На вопрос одного царька: сколько и как прибавить войска, чтобы победить один южный не покорявшийся ему народец, — Конфуций отвечал: «уничтожь все твое войско, употреби то, что ты тратишь теперь на войско, на просвещение своего народа и на улучшение земледелия, и южный народец прогонит своего царька и без войны покорится твоей власти» — пишет Лев Толстой в своей знаменитой статье «Патриотизм или мир?».

В 1886 году, знакомясь с учением Конфуция, писатель нашел его высказывания о бесконечности поисков истины, сравнение поисков истины с течением воды.

Толстой даже задумал написать рассказ на эту тему, к сожалению незавершенный. Вот этот набросок, названный писателем «Течение воды»:
«Однажды ученики Конфуцы застали его у реки. Учитель сидел на берегу и пристально смотрел на воду, как она бежала. Ученики удивились и спросили: «Учитель, какая польза смотреть на то, как текут воды? Это дело самое обыкновенное, оно всегда было и будет».
Конфуцы сказал: «Вы правду говорите: это дело самое обыкновенное, оно всегда было и будет, и всякий понимает его. Но не всякий понимает то, как подобно течение воды учению. Я глядел на воду и думал об этом. Воды текут без остановки, текут они днём, текут они ночью, текут до тех пор, пока не сольются все вместе в большом океане. Так и истинное учение отцов, дедов и прадедов наших от начала мира текло без остановки до нас. Будем же и мы делать так, чтобы истинное учение текло дальше, будем делать так, чтобы передать его тем, которые будут жить после нас, чтобы и те по нашему примеру передали его своим потомкам, и так до конца веков».

В феврале 1884 года он пишет В. Г. Черткову: «Я сижу дома в жару, с сильнейшим насморком, и читаю Конфуция второй день. Трудно представить себе , что за необычайная нравственная высота.» Спустя годы, уже в 1900 году вновь пишет: «Ничего не пишу, занимаюсь Конфуцием и очень хорошо. Черпаю духовную силу… У нас , quasi-христиан, нет никакой религии…»

Вот за такие противопоставления в пользу китайских мудрецов Николай Бердяев и обвинил писателя в безблагодатности и далекости от православия.

Думаю, Бердяев ошибался, китайские мудрецы по нашим христианским понятиям были именно мудрецами и мыслителями, не проповедниками чуждой для православия религии, и потому привлечь Лао-Цзы или Конфуция возможно даже в самых христианских поисках истины.

В конце жизни Лев Толстой задумал даже книгу о Конфуции в издательстве «Посредник». К сожалению, кроме двух набросков «Великое учение» и «Книги

Конфуцы«, и многих его цитат и изречений в сборниках для чтения , ничего написать не успел. Зато поддержал намерение своего знакомого П. А. Буланже

написать брошюру о Конфуции. Она вышла в свет в 1908 году с предисловием

Толстого «Изложение китайского учения» в издательстве «Посредник» под заглавием «Жизнь и учение Конфуция». Позже вышла и вторая в 1910 году, незадолго до смерти Толстого.

Толстой и Конфуций одинаково считали, что изначально было некое повеление Неба , некоего духовного абсолюта, и далее уже вся жизнь человека и все его непреложные законы создавались, исходя из этого небесного повеления. Признавая его абсолют , они оба мало занимались самим Небом, потому им часто отказывают в религиозности. Но в самой жизни они оба исходили из приоритета всеобщей любви.

Один — Конфуций — более рационален и ритуален, другой — Лев Толстой — более природен и органичен, но концепции мира и всеобщей любви их объединяют даже через тысячелетия.

Автор: Владимир Бондаренко

Orphus: Нашли опечатку? Нажмите Ctrl+Enter

Автор: Владимир Бондаренко

Критик и публицист. Родился в Петрозаводске 16 февраля 1946 г. Окончил Литературный институт им. М. Горького. Работал в газете «Литературная Россия», в журналах «Октябрь», «Современная драматургия», был «завлитом» в Малом театре и во МХАТе. Активно участвовал в патриотической оппозиции, был заместителем главного редактора газеты «День». После ее официального запрета стал одним из основателей газеты «Завтра». В 1998 году основал газету «День литературы», является ее главным редактором. Автор книг эссеистики и критики, среди них наиболее известные — «Крах интеллигенции», «Россия — страна Слова», «Пламенные реакционеры», «Дети 1937 года», «Последние поэты империи». Член редколлегии журнала «Наш современник». Секретарь Союза писателей России (с 1994 г.). Работы Бондаренко переводились на английский, китайский, польский, сербский, французский языки.